Джеймс Блэйлок – Машина лорда Келвина (страница 47)

Попав наконец в свое время, он со вздохом облегчения откинулся на спинку кресла, оглядывая знакомую внутренность башни. Вспомнил о пари, которое заключил с Флемингом, и улыбнулся. Вся предусмотрительность этого всезнайки, его будущего «я», и яйца выеденного не стоит, так ведь? Сент-Иву даже не верилось, что он мог опуститься до заключения пари на итоги крикетных матчей. Просто немыслимо! Но теперь он предупрежден. Как называлась эта чертова команда? «Харрогейтские стряпчие»? Он хохотнул в голос: шутка-то удалась! Его будущий «двойник», услыхав от Хасбро эту новость, ушам своим не поверит: «Я сделал… что?!»

Когда Сент-Ив выбирался из машины, уставший, как рудокоп после двойной смены, на его губах играла улыбка. Никаких следов присутствия Парсонса, вокруг тишь да гладь. В башне царил полумрак, но и в серых сумерках окружающие предметы виднелись достаточно хорошо, чтобы ему вдруг стало ясно: что-то изменилось. Почти неуловимо для глаз, но изменилось. Его затрясло. Ничего хорошего нет, именно этого он и боялся. Именно этого его будущий «двойник» отчаянно стремился избежать.

Далеко не сразу Сент-Иву удалось определить, что не так. Инструменты, как и прежде, разбросаны, как попало… И наконец — вот оно: надпись мелом на стене. Послание «от себя себе» выглядело иначе. Размашисто и четко на стене было выведено: «Гончие — 6, Росомахи — 2».

СОВЕТ МИССИС ЛЭНГЛИ

Задерживаться надолго было слишком рискованно. Сент-Ив с превеликим удовольствием выспался бы, поел и посидел в рабочем кабинете, бездумно глядя в стену, но доставленный из будущего говяжий бульон не давал расслабиться. Да и время не позволяло — тот самый ресурс, которого, по идее, у него предостаточно. Оно прозрачно намекало, что обойдется и без Сент-Ива: оно шло себе дальше, громоздя на его пути трудности, создавая препятствия и меняя абсолютно все. Никогда прежде Сент-Ив не ощущал столь остро неумолимого тиканья часов.

Он проник в дом привычным способом — через окно кабинета, опустил в кошелек двадцать фунтов серебром и, даже не дав себе труда окинуть комнату прощальным взглядом, добежал до башни, забрался в машину и устремился в Лаймхаус середины века.

Сент-Ив прибыл туда на неделю ранее, чем в прошлый раз, посчитав, что болезнь еще не успеет всерьез подточить силы мальчика. Время перевалило за полночь; глядя на панораму Пеннифилдс, Сент-Ив не заметил особых отличий. Тумана, правда, не было и в помине, а высоко в небе стояла луна, но прежняя старуха все так и сидела на крыльце, покуривая трубку и сторожа кучу сваленного у лавки бесполезного хлама. Улицы вновь оказались полны моряков: одни направлялись в бордели, другие возвращались оттуда. Ночь, раскинувшаяся над Лаймхаусом, кипела жизнью, с равнодушием взирая на маленькую трагедию, которая разыгрывалась в отдельно взятой мансарде.

Он потянул на себя оконную створку, осторожно спустил ногу и поставил банку у стены, в тени подоконника. Ребенок так и спал на полу — правда, не под самым окном. Он лежал на спине, натянув до подбородка рваное одеяло, и тяжело дышал: несомненно, болезнь уже коснулась его. Кроме спящего мальчика, в комнате никого не было.

— Проклятье, — прошипел Сент-Ив. Ему необходимо переговорить с матерью. Невозможно же мотаться туда-сюда, чтобы дважды в день давать ребенку говяжий бульон. Что делать? Видимо, придется вернуться в батискаф, подкрутить диск настройки и прибыть сюда тремя часами позднее или днем ранее. Как это, однако, утомляет! Впрочем, раз уж он здесь, стоит дать больному выпить настоя. Надо же когда-то начать, так почему бы не сейчас? Уповать на будущее чересчур опасно. Уж лучше синица в руках, чем…

Неожиданно за дверью раздался громкий, визгливый женский смех, низкий мужской голос пробормотал что-то, и смех повторился вновь. В замочной скважине скрежетнул ключ, и Сент-Ив рванулся к окну, надеясь выскочить на крышу прежде, чем его обнаружат. Но не успел он сделать и двух шагов, как дверь распахнулась, и Сент-Ив повернулся к двери с миной крайнего неудовольствия на лице, свойственной чиновникам в общении с простолюдинами. Немного поднажать — и он выкрутится. Нужно всего-навсего изобразить… но кого же? Ничего, пока сойдет и надменный взгляд. Какая все-таки удача, что он выбрит и подстрижен!

В проеме двери стояла женщина — должно быть, мать ребенка. Она была молода и выглядела бы, пожалуй, даже привлекательной, если бы не ожесточенное выражение, застывшее на миловидном личике, и исходившее от нее общее ощущение какой-то запущенности. Женщина была под хмельком и стояла, покачиваясь, как молодое деревце под порывами ветра, в замешательстве глядя на Сент-Ива. Быстро трезвея, она обвела комнату взглядом, точно пыталась убедиться, что не отперла по ошибке чужую дверь. А потом рассердилась.

— Что вы здесь делаете? — вопросила женщина.

Вошедший с нею мужчина, выглядывавший из-за ее плеча, тупо воззрился на Сент-Ива, потом стушевался и шагнул назад. Этот субъект был в стельку пьян — намного сильнее ее самой.

— Кто это? — кивнул на пьяного Сент-Ив, вложив в этот вопрос все презрение, на которое был способен, словно ответ имел какое-то значение. В тот же миг мужчина развернулся, выскочил в коридор и побежал к лестнице. Дробный стук шагов по ступеням, хлопок наружной двери, — и все смолкло.

— Плакали мои полкроны, — ровным голосом протянула женщина. — Я не какая-то попрошайка. Если вас подослал хозяин жилья, передайте ему, что я всегда плачу вовремя. На улицах будет вполовину меньше побирушек, если типы вроде него прекратят обирать нас дочиста.

— Я здесь не за этим, голубушка, — покачал головою Сент-Ив, дивясь тому, что эта женщина изъясняется таким правильным языком. И сразу поправил себя: она ведь была женой известного или, во всяком случае, уважаемого в научных кругах биолога. Эта мысль его опечалила. Низко же ей пришлось пасть! В ней и сейчас можно было разглядеть юную сельчанку, без памяти влюбившуюся в человека, которым она восхищалась. Ныне она продает свои ласки, прозябая в дрянном съемном жилье.

Женщина не отходила от двери, — видимо, в ожидании объяснений, — и Сент-Ив, к стыду своему, внезапно понял: в ее сердце еще теплится надежда… на что? Что она, в конечном счете, не упустит свои полкроны? И отлично понимает, что Сент-Ив не принадлежит к типичным обитателям Вест-Энда. Перед нею — не очередной матрос, что шатается по Пеннифилдс перед выходом в море.

— Я врач, мэм.

— Вот как? — Она все же вошла в комнату, прикрыла за собою дверь. — А у вас, случаем, не найдется глоточка джина? Врач, говорите? Нет лучшего врача, чем бренди.

Женщина лукаво улыбнулась, явно заигрывая, но это слабое движение губ так обезобразило ее лицо, что Сент-Иву стало ясно: она изначально не создана для подобных театральных сцен. Ее голос звучал безжизненно, а глаза, казалось, смотрели только в пустоту. Та сельская девушка, которая когда-то влюбилась в ученого и которую Сент-Ив все еще различал в ней, исчезала прямо у него на глазах. Однажды наступит день, когда джин и продажная жизнь на улицах Лаймхауса вытравят ее совершенно.

— Боюсь, у меня нет с собой бренди. И джина нет. Зато я принес эту банку говяжьего бульона…

Сент-Ив повернулся, чтобы указать на банку в тени под окном.

— Что? — с сомнением переспросила она, словно не расслышала его слов — или, лучше сказать, словно не поверила своим ушам.

— Говяжий бульон. Проще говоря, лекарство для ребенка. — Сент-Ив указал подбородком на спящего мальчика, который успел перевернуться на живот и теперь спал, упершись щекой в пол. — Ваш сын не здоров.

Женщина бросила на сына короткий косой взгляд.

— Не настолько, чтобы поить его какой-то дрянью.

— Все гораздо серьезнее, чем вы полагаете. Если не помочь ему сейчас, через две недели он умрет.

— Да кто вы, черт возьми, такой? — повысила голос женщина, захлопнула наконец дверь и разожгла стоявшую на буфете лампу. Комната озарилась желтым светом, и к темному пятну на потолке поднялся завиток грязно-серого дыма. — С какой стати ему умирать?

— Ваш муж был моим другом, — ответил Сент-Ив, которого посетило вдруг вдохновение. — Я обещал ему, что буду время от времени навещать мальчика. Я приходил уже трижды, стучал, но никто не отзывался, и на сей раз я просто влез в окно. Я врач, мэм, и говорю вам как врач: этот ребенок может погибнуть.

При упоминании о муже женщина тяжело опустилась на табурет возле стола и закрыла лицо руками. Посидев немного в этой позе, она резко выпрямилась, и в глазах ее сверкнули искорки гнева.

— Что вам нужно? — спросила она. — Говорите и убирайтесь вон.

— Этот бульон, — вздохнул Сент-Ив, отходя к мальчику и слегка тормоша его за плечо, — единственная надежда на его спасение.

Ребенок проснулся и при виде склонившегося над ним Сент-Ива отпрянул в испуге.

— Все хорошо, мой ягненок, — проворковала мать, опускаясь рядом на колени и приглаживая его длинные, тонкие волосы. — Этот человек доктор, друг твоего отца.

При этих словах мальчик метнул в Сент-Ива взгляд, исполненный отвращения и ненависти такой силы, что тот едва не отшатнулся. Да уж, несть числа людским страданиям, и объять их умом невозможно…

— У вас есть чашка? — спросил он у матери, и та принесла из буфета фужер — тот самый, которым Сент-Ив воспользовался неделю тому назад, чтобы… Чтобы что? Неожиданный приступ головокружения — результат возникшей в сознании путаницы — едва не сбил его с ног.