Джеймс Блэйлок – Машина лорда Келвина (страница 39)

Спеша успокоиться, Сент-Ив немедленно приступил к подробному пересказу рецепта картофельной запеканки, но обнаружил, что не помнит его. Извлек из кармана рубашки клочок бумаги и вгляделся в строчки. Вот же оно: шалфей и… зяблик? Быть того не может! Шалфей и базилик. Сердце затрепетало, будто птичьи крылышки; Сент-Ив ощутил головокружение и испугался, что вот-вот может грохнуться в обморок. В отчаянии он схватил бумажный пакет и принялся дышать через него, ограничивая поступление кислорода в легкие, пока голова не перестала кружиться. Зяблик? Почему он подумал об этой певчей птичке? Она ведь не больше воробья, верно? Употреблять таких в пищу только французы и горазды, — причем едят, надо полагать, из серебряных ведерок и голыми руками, не прибегая к помощи столовых приборов.

Внезапно Сент-Ив заметил, что за время его отсутствия стол обрел упорядоченность и чистоту — бумаги разглажены, книги составлены в стопки, стеклянные и керамические фигурки протерты от пыли и выстроены в ряд, сброшенный на пол хлам сложен у стены двумя аккуратными горками, — и это открытие неприятно его поразило. Мимолетную обескураженность сменила первобытная ярость — чистый стол выглядел брошенным вызовом, настоящим оскорблением.

Согнувшись, Сент-Ив сгреб все предметы на полу в кучу, перемешав их, как овощи в салате, а затем начал расшвыривать их ногой в стороны, заводясь от этого еще больше. Вернулся к столу и, методично выхватывая книги одну за одной, стал вытряхивать из них вырванные страницы, беспорядочно усеяв ими весь пол. Затем подобрал с полу стальное пресс-папье в виде слона и одно за другим искрошил в труху все свои гусиные перья, при этом в запале случайно зацепив край граненой хрустальной бутыли с чернилами: те брызнули широким веером, усеяв пятнами всю его рубашку. Звон разбитого стекла вверг Сент-Ива в легкий ступор, он крепко стиснул зубами мундштук трубки; раздался хруст, отдавшийся в затылке. Чубук остался торчать во рту, а чашечка упала на стол и принялась кататься среди чернил и битого стекла, как горький пьяница — по проселочной дороге. В неистовстве он снова схватил слона и начал колотить им по трубке — еще, и еще, и еще, пока не заметил, что в дверях кабинета стоит миссис Лэнгли, глядя на него широко открытыми глазами, исполненными растерянности и ужаса.

С ледяным спокойствием он опустил слона на крышку стола и развернулся к женщине, придя вдруг к неожиданно ясному осознанию, что она — главная помеха в его жизни. В один миг вся его ярость непостижимым образом обратилась на миссис Лэнгли. Не нужна ему экономка! Ясно, как божий день. Ему нужно совсем другое: чтобы его не трогали. И не только его самого: все это — стол, книги, прочие вещи — тоже следует оставить в покое. Скоро он покинет поместье и, возможно, уже не вернется. Перевернет страницу своей жизни и завершит главу. В воздухе стоит отчетливый запах перемен.

А ведь она вытворяет такое не впервые. Он уже говорил ей об этом. Он предупреждал ее, так ведь? Значит, нет нужды повторять еще раз.

— Начиная с этой минуты, миссис Лэнгли, — решительно произнес он, — вы освобождаетесь от работы в этом доме. В качестве выходного пособия вам будет выплачено трехмесячное жалованье.

Она зажала рот рукой, подавляя невольный вскрик, и Сент-Ив понял вдруг, что его глаз дико дергается, мышцы напряжены, подобно взведенной пружине, а пальцы конвульсивно сжимаются в кулаки. Он махнул ладонью в сторону окна — мол, скатертью дорога.

— Вас не затруднит перестать на меня пялиться? — вопросил Сент-Ив.

— Совсем спятил… — ахнула миссис Лэнгли сквозь прижатые ко рту пальцы.

Он скрипнул зубами.

— Пока еще не спятил, — сказал он. — Поймите вы наконец, я не спятил!

Не успели эти слова сорваться с губ Сент-Ива, как в его сознании забрезжила догадка: а ведь он и в самом деле сошел с ума. Начисто. Впрочем, смиренно принять эту идею, удержать на ней внимание он еще не готов. Он уже переступил черту безумия, но пока лишь уголком глаза ловит его тень. Но вот что он знал со всей непреложностью — так это то, что миссис Лэнгли касалась его вещей, вытирала их тряпкой, расставляла по-своему и следовала за ним самим по пятам со шваброй и веником наготове, как будто он младенец и нуждается в няньке. Он смотрел, как она уходит — горделиво, с поднятой головой… Она не из тех, кто легко прощает. Теперь она вернется к сестре. Ну что ж… На секунду он заколебался: не позвать ли ее назад? — но тут у него опять перехватило горло, стало трудно дышать, и он снова сунул голову в бумажный пакет.

Немного придя в себя, Сент-Ив уселся в кресло и вновь попытался расставить на столе, прямо посреди сотворенного им же хаоса, те четыре фигурки. Руки, однако, безудержно тряслись; он просыпал половину сахара из хрустальной туфельки, дважды опрокинул Шалтая-Болтая. Приложив немало сил, наконец сосредоточился и, заставляя себя дышать ровно, принялся располагать безделушки в надлежащем порядке. Как только удастся вернуть им гармонию, с нею, вне всяких сомнений, на него вновь, как и двумя часами ранее, снизойдет умиротворение. Тогда Сент-Ив придет в норму, восстановит чувство соразмерности… Вот только никак не выходит. Похоже, ему не справиться с задачей.

Сент-Ив опять заставил себя сосредоточиться. В композиции имелся некий изъян, который у него никак не получалось уловить: те же фигурки и стоят на прежнем месте: собачонка тычется мордой в край туфельки, Шалтай-Болтай вожделенно взирает на балерину. Но в этом уже не видно тонкой закономерности, нет былого искусства. Земля повернулась вокруг своей оси, тени легли иначе.

Прежде чем выйти на улицу, Сент-Ив разыскал и надел туфли. Труд — главная опора в жизни. Пусть миссис Лэнгли еще немного поволнуется, а потом он смягчит приговор. Для нее это послужит уроком: не следует обращаться с ним, как с младенцем. А он тем временем сосредоточится на том, что даст конкретный результат. Усилие, самоконтроль — и в течение суток он добьется желаемого. А уж куда занесет его машина, одному богу известно. Возможно, его вообще разорвет на части. Или того не легче: машина окажется бесполезным хламом, а он просто будет сидеть в своей башне за пультом управления и, как малое дитя, громко пыхтеть, изображая паровоз… Сент-Ив встал у окна, стараясь упорядочить мысли. Да, некрасиво вышло с миссис Лэнгли, но вздыхать сейчас не время. И сожалеть тоже. Пришла пора действовать, двигаться вперед.

Руки перестали дрожать. В качестве упражнения Сент-Ив сухо и четко заставил себя назвать металлы в порядке возрастания их удельного веса. Рецепт запеканки тоже неплох, но годится лишь в том случае, когда требуется умственная опора попроще. Ему же сейчас нужна не опора, а оселок: ум следует хорошенько заострить. Утвердившись в этой мысли, он снова перечислил металлы, на сей раз в порядке возрастания температуры плавления, а после прошелся по обоим спискам в обратном направлении: нечто вроде полезного самогипноза.

Где-то на середине речитатива Сент-Ив понял, что с ним творится что-то неладное. Голова закружилась, перед глазами все поплыло. Он инстинктивно вцепился в край стола и вдруг заметил, что его рука теряет плотность и становится студенисто-прозрачной, словно купол медузы. Однажды такое с ним уже случалось — там, на Северной дороге, когда он встретил своего двойника. Все предметы в поле зрения стали искаженными и мутными, словно Сент-Ив находился под водой. Он встал с кресла и буквально пополз к окну. Может, на свежем воздухе ему станет лучше?.. Каждый шаг давался тяжело, словно сам по себе был целым путешествием, а потом ноги и вовсе отказали — и он рухнул на пол, сдавшись на милость судьбы, и лежал под открытым окном, неподвижный, несчастный, преисполненный черных мыслей, пока — неожиданно и без всякого предупреждения — мысли не прервались вовсе…

А затем он очнулся. Голова еще кружилась, но чувствовал он себя гораздо лучше. Поднялся с пола и осмотрел ладонь: не дрожит, тверда и непрозрачна. Сколько времени он провел без сознания? Трудно сказать. Как найти логику в том, что противится всякой логике? Или все идет своим чередом, а он занят напрасными поисками очевидного?..

В порыве внезапной целеустремленности он оправил одежду и вышел в сгущающиеся сумерки.

Треска на блюде давно остыла, и ресторан — он назывался «Воронье гнездо» — почти опустел. Время ланча подходило к концу, и за столиками оставалось лишь несколько самых неторопливых едоков. Сент-Ив сидел в дальнем углу, спиной к окну, и делал вычисления на листке бумаги.

На него опять нахлынули вдруг слабость и легкая дурнота. «Все из-за недостатка сна, — сказал себе Сент-Ив, — и нерегулярного питания». Он решил не уделять внимания досадным симптомам, но ему становилось все хуже. Тело отказывалось повиноваться. Усилием воли Сент-Ив выпрямил ноги и пошевелил ими под столом, но это помогло только на пару минут. Черт! Сейчас только этого не хватало… Очередной приступ, но без борьбы он не сдастся.

Расслышав смех в другом конце зала, Сент-Ив поднял глаза и увидел вдали незнакомца, вперившего в него прямой, беззастенчивый взгляд. Человек поспешно отвернулся, но его спутник продолжал время от времени коситься с плохо скрываемым любопытством. Уязвленный такой беспардонностью, Сент-Ив вызывающе кивнул нахалу и сообразил вдруг, в каком пребывает виде: мятая несвежая одежда, в которой он и работал, и спал; поросшее щетиной лицо… Вилка с кусочком трески выскользнула из пальцев прямо на брюки, и Сент-Ив беспомощно уставился на нее, заранее зная, что поднять не сумеет, — рука слишком слаба.