Джеймс Блэйлок – Глаз идола (страница 17)

Той ночью я с полдюжины раз просыпался от треска в лесных зарослях над нашими головами, а еще дважды видел спросонок широкие, поросшие длинной шерстью то ли морды, то ли лица, но они исчезали прежде, чем я успевал проморгаться. Перевернутые, с горящими глазами, они плыли поверху: страшные порождения джунглей спускались по лианам с козырька пещеры, чтобы рассмотреть спящих. Мои сновидения были полны неожиданных встреч с якобы выведенными Нарбондо гиппообезьянами, и, проснувшись наутро, когда солнечный свет прогнал тени, я полностью уверился в том, что в ночи нас посещали не какие-то зыбкие фантомы, а самые настоящие, так сказать, «отпрыски» зловещего мизантропа — доктора Нарбондо.

Утро ознаменовалось кратким перерывом в дожде, и, стремясь выжать из этого обстоятельства как можно больше, мы побросали вещички в каноэ и приготовились забраться в них сами. Как раз в это время солнце выглянуло из-за туч и, пронизав верхушки дерев косыми лучами, заштриховало джунгли золотом, что вызвало целую оперу птичьих возгласов и обезьяньего визга. Стоя на берегу, мы оглядели исходящий парами, блистающий красками лес, а затем отвернулись к своим каноэ, но раздавшийся в этот миг озадаченный крик Хасбро заставил нас, впрочем, повременить с посадкой. Как видно, слуга Сент-Ива приметил нечто в глубине джунглей, далеко за зевом оставленной нами пещерки.

— Что там, дружище? — спросил Сент-Ив, чье желание поскорее двинуться дальше уступило давлению чисто научного любопытства.

— Какое-то святилище, сэр! — отвечал Хасбро, указывая в заросли. — Кажется, я сумел разглядеть каменный монолит или алтарь. Похоже, там устроено нечто вроде капища в честь какого-нибудь языческого божка.

И в самом деле, за деревьями проглядывала небольшая залитая солнцем полянка. На ней, выставленные по кругу, возвышались с полдюжины изъеденных непогодой каменных столпов (причем один — размером едва ли не с автомобиль), наглухо затянутых мхом и ползучими растениями.

Билл Кракен, чью голову всё еще дурманило былое помрачение, издал вдруг тихий стон и, промчавшись мимо опешившего Хасбро вверх по берегу, скрылся в лесу. Остальные кинулись за ним, испугавшись, как бы Билл не поранился. Знай мы, что ждало впереди, припустили бы даже скорее.

На поляне мы нашли кружок каменных монолитов, готовых рассыпаться от неловкого прикосновения. На вершинах камней нежились на солнышке, встречая нас ленивыми взглядами, около дюжины ярко-зеленых змеек. Четыре дикие свиньи, ковырявшие почву в поисках насекомых, при нашем появлении бросились прочь, своею спешкой обратив в бегство множество обезьян, прежде сокрытых в густой листве над нашими головами. В центре же очерченного стоячими камнями круга мы нашли удивительное и невероятно жуткое белое изваяние: изображавшую припавшего к земле человека статую, вырезанную, могло почудиться, из цельного куска слоновой кости. Изваяние выглядело очень старым — хоть и не настолько, как окружавшие его камни, — но тонкость работы и мастерство резчика воистину поражали воображение; приоткрытый рот запечатленного в камне древнего воителя, казалось, был готов заговорить, а угловатая нижняя челюсть явственно выказывала решимость и самую чуточку скорби. Лишь присмотревшись, можно было понять: изготовлено изваяние вовсе не из кости, поскольку всю поверхность камня, каким бы тот ни был, покрывала сеточка едва различимых голубых прожилок.

Жутковатое, в сущности, зрелище. Сперва профессор Сент-Ив высказал предположение, что статуя вырезана из какого-то редкого малазийского мрамора. И при этом весьма ценного: сам Микеланджело только ахнул бы. Еще удивительнее, впрочем, были глаза идола — огромные рубины, столь искусно ограненные, что раскалывали падавшее на них тропическое солнце на тысячу искр, щедро разбрасывая повсюду солнечные зайчики. Именно эти рубины доконали беднягу Билла Кракена, который считался полноправным ученым, пока не угодил после трагической кончины Бёрдлипа в лапы космических пришельцев, и заставили нас прервать изучение капища с его таинственным идолом.

Отраженные рубинами лучи как раз и подвигли Кракена вскарабкаться по отвесному склону на берег и со всех ног бежать к поляне. Пока мы топтались, строя шаткие предположения о природе странного камня, застывший Билл стоял отвесив челюсть, со своим зонтиком наперевес, совершенно зачарованный рубиновыми огоньками, которые по власти гонимой ветерком листвы в вышине (которая то погружала джунгли в непроглядную тень, то окатывала нас ослепительным светом полуденного солнца) затеяли на его лице игру в догонялки, подобно пятнышкам света, отброшенным одним из тех зеркальных шаров, что нередко кружат под потолками в танцевальных залах.

Безо всякого предупреждения, будто выстреленный из катапульты, Билл метнулся вперед мимо Сент-Ива, отпихнул в сторонку Пристли и вонзил кончик зонта точно под один из рубиновых глаз, — вернее сказать, под левый; весьма отчетливо это помню. И, орудуя словно рычагом, принялся выламывать эту штуку из каменной глазницы, тогда как Сент-Ив заодно с Хасбро пытались оттащить Кракена от идола. Все попытки оказались напрасны: будто окончательно спятив, тот с бешеной энергией работал своим зонтиком. Глаз не долго сопротивлялся и вскоре покатился по траве. В отчаянном приступе рубиновой лихорадки Полоумный Билл стряхнул с себя обоих товарищей. Зонтик был отброшен, а сам Кракен совершил отчаянный прыжок вслед за драгоценностью, абсолютно убежденный в том, что все четверо — и Сент-Ив, и Хасбро, и, вне сомнений, мы с Пристли — захотим силой оспорить у него право обладания рубином. Остановил его, обратив каждого из нас даже под обжигающим солнцем джунглей в ледышку, протяжный, исполненный тоски и усталости вой. Этот ужасный звук, полный ужасающей боли и несказанного горя, поднявшийся в джунглях и пропитавший самый воздух, стал затихать лишь с новым дуновением ветра.

После долгой паузы, проведенной без всякого движения, мы не без труда вернули себе способность соображать — и первая мысль наша была, разумеется, о каннибалах. Билл мигом подхватил свою добычу и опрометью бросился к реке, спеша забраться в каноэ; мы же вновь пустились ему вдогонку.

Еще до наступления ночи мы догребли до Балийского пролива, так и не приметив ни туземцев, ни отдаленного блеска их копий. Там перед нами предстал голландский сухогруз «Петер ван Тислинк». Неделю спустя, у берегов Сингапура, Билл Кракен умер от лихорадки, бормоча в бреду о таящихся в джунглях свирепых хищниках, и о неведомых тварях, подстерегающих его в океанских глубинах, и о скалящем зубы солнце, которое якобы замыслило ослепить его и полностью лишить рассудка.

Скорбным был тот день в Сингапуре, когда мы похоронили его… Сент-Ив собирался закопать рубин вместе с Биллом — не разлучать несчастного с тою добычей, каковая, сомнений нет, послужила причиной его гибели. Пристли, однако, и слышать об этом не желал. Один только этот рубин, по его словам, с лихвою мог оплатить всё путешествие в оба конца. Похоронить камень заодно с Кракеном значило бы, так сказать, поддаться прихоти безумца. А ведь всего каких-то полгода назад Кракен был вполне разумен, как и любой из нас! «Оставим рубин себе, — настаивал Пристли. — На худой конец, камень обеспечит средствами к существованию сына Кракена, ведь парень и сам недалек от помешательства». Хасбро был готов согласиться, и Сент-Ив, хорошенько всё взвесив, пришел к тому же выводу. Как мне кажется, профессор мог поддаться нетипичной и, памятуя о научном подходе, беспричинной фобии: рубин попросту пугал его. Впрочем, это лишь мои догадки. За все сорок пять лет, что мы знакомы, Сент-Ив ни единожды не выказал и малейшего страха, ведь ум его оставался чересчур пытливым для подобных эмоций. А рубин, в свою очередь, был любопытнейшим предметом. Даже уникальным.

Этими обстоятельствами нашего путешествия вниз по реке Ванги я и поделился с друзьями в тот ненастный день в Клубе первопроходцев. Все, кто сидел за нашим столом (не считая Табби Фробишера), конечно же, сами приняли участие в том маленьком приключении, и я, признаться, подозревал, что Табби тоже слушает вполуха, переполняемый историями собственных похождений в буше и не водивший знакомства ни с джунглями восточной Явы, ни с Биллом Кракеном. Внимание его удерживала, как видно, одна лишь деталь: глаз идола.

Уже какое-то время Фробишер сидел подавшись вперед на своем кресле и не сводя с меня сощуренных глаз. От частых и энергичных затяжек его сигара разгорелась что твой факел. Но стоило мне завершить повествование, как Табби откинулся на спинку, а затем резким жестом выдернул сигару из губ. После небольшой паузы он поднялся и медленно прошествовал к окну, чтобы снова взглянуть на мокшего на улице незнакомца, — только тот, по-видимому, успел убраться восвояси.

Примерно в то же время снизу послышался нестройный шум: хлопанье дверей, раздраженные голоса, звон летящего на пол столового серебра.

— Прекратить! — рявкнул Фробишер, повернувшись к лестнице. А в ответ на донесшиеся снизу нестройные возгласы громко распорядился заткнуть глотку и стряхнул на ковер пепел с сигары.

Кто-то из членов клуба — Айзекс из гималайской экспедиции, кажется, — посоветовал Фробишеру захлопнуть собственную пасть. Уверен, в иных условиях Табби кинулся бы на обидчика с кулаками, но сейчас его мыслями всецело владел яванский рубин, и он не обратил внимания на эту грубую выходку. Внизу между тем воцарилась тишина.