Джейхун Рагимли – Щит и минарет (страница 3)

– Вот спасибо, сынок, – качал головой старик. – А то управляющая только отмахивается. Говорит: «старый дом, что вы хотите».

– Ничего, мне не трудно, – улыбнулся Амир, затягивая гайку. – Заботиться друг о друге наша общая обязанность.

Помыв руки, он не ушёл сразу, а поинтересовался, не нужно ли купить продуктов. Получив заветный список, он спустился вниз и направился в ближайший магазин. По дороге он купил два пакета молока, батон, крупу и яблоки.

Возвращаясь, он увидел стайку ворон, слетевшихся к перевёрнутой мусорной урне. Он подошёл, поправил её и собрал разбросанный мусор обратно. Простое, незаметное действие, вошедшее в привычку.

4.

Вечером того же дня Амир сидел в своей скромной, но очень уютной квартире. Книги аккуратными стопками лежали на полках, на стене висела изящная арабская вязь – не украшение, а аят из Корана: «Воистину Аллах любит творящих добро. (Коран 3:134)». На полке стояла фотография его семьи – родители, сестра, и все они улыбались.

Он готовил ужин, проговаривая про себя аяты Корана. Его движения были плавными и точными. Разделывая овощи, он думал о прошедшем дне, о людях, которым помог. Для него это была не благотворительность, а естественная часть жизни, продолжение его веры. Пророк Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует, сказал: «Лучшие из людей – те, кто приносит больше пользы другим».

Позже, совершив ночной намаз, он сел с чашкой зелёного чая и открыл Коран. Его пальцы бережно перелистывали страницы. Он остановился на 40 аяте Суры Пчелы (16): Когда Мы хотим чего-либо, то стоит Нам сказать: «Будь!», – как это сбывается.

Глава 3. Последние аплодисменты

1.

Площадь перед городской администрацией бурлила, как гигантский котёл, готовый вот-вот взорваться. Яркие, почти кричащие плакаты с лозунгами «ХВАТИТ МОЛЧАТЬ!», «МОЁ ТЕЛО – МОЁ ДЕЛО» и более радикальные «ВСЕ МУЖЧИНЫ – ПОТЕНЦИАЛЬНЫЕ УБИЙЦЫ» колыхались над толпой, словно боевые знамёна. Большинство в толпе составляли женщины, их лица были искажены гневом, болью и годами накопленной обиды. Воздух был густым от эмоций – здесь смешались ярость, отчаяние и жажда справедливости.

Алина стояла на трибуне из деревянных ящиков. Каждое её слово, усиленное мегафоном било точно в цель, находило отклик в сердцах сотен женщин, собравшихся на площади.

– …и они говорят нам о «традиционных ценностях»! – кричала она, и толпа ответила гулким, одобрительным голосом, похожим на отдалённый раскат грома. – О каких ценностях речь? О ценности его кулака? О ценности нашего страха? О ценности нашего молчания, которое их так устраивает? Религия, государство, эта проклятая, многовековая патриархальная система – все они носят в себе насилие! Все они в один голос твердят нам: «Терпи! Прощай! Он же муж, он глава семьи! Он устал!» А я говорю – ДОЛОЙ! Долой этих «глав»! Мы не рабыни! Мы не собственность! Мы – ХОЗЯЙКИ своей жизни и своей судьбы!

Толпа взорвалась оглушительными аплодисментами, криками: «Верно!», «Долой!», свистом. Энергия, исходившая от этих людей, была почти осязаемой, физической силой.

Амир, проходивший мимо по своим делам, увидев эту толпу, остановился. Он стал невольным свидетелем этого бушующего моря эмоций. Его внимание было полностью поглощено лицом оратора – молодая женщина с короткими рыжими волосами, карими глазами, пылающими огнем непокорности. Амир видел в её словах, в её горящем взгляде не только слепой, разрушительный гнев, но и боль, глубинное отчаяние.

Алина, заметив его пристальный, аналитический взгляд в толпе, на мгновение запнулась. Этот мужчина в простой, но опрятной одежде, со спокойным, серьёзным лицом, резко выделялся из общей массы. В его взгляде не было ни злобы, ни насмешки. В нём читалась какая-то странная, непонятная ей печаль. Но она тут же встряхнулась и продолжила, вложив в свою речь ещё больше жара, больше ярости, обращаясь теперь почти персонально к нему, к этому случайному свидетелю:

– Они прячутся за своими церквями, мечетями, за своими древними книгами, которые учат нас покорности и смирению перед мужчинами! Но мы больше не верим в их лицемерные проповеди! Мы видим, что на самом деле стоит за их «верой» – лишь одно-единственное, примитивное желание властвовать! Угнетать! Подавлять!

Амир не выдержал. Что-то щёлкнуло внутри него. Он не мог больше оставаться просто наблюдателем. Он медленно, но с непоколебимой уверенностью стал пробираться сквозь плотную толпу к трибуне. Люди с удивлением, ворча, расступались перед ним.

– Позвольте мне слово, – тихо, но на удивление твёрдо и чётко сказал он, оказавшись рядом с ней. Его голос прозвучал без микрофона, но его услышали первые ряды.

Алина, почти с возмущением, опустила мегафон, окидывая его с ног до головы оценивающим, колючим взглядом.

– У вас есть что сказать, товарищ? – её голос был наполнен ядом и сарказмом. – Хотите рассказать нам, несчастным и заблудшим, о «настоящей мужской природе»? Или о «божественном предназначении женщины»?

В толпе засвистели, зашумели, послышались отдельные крики протеста. На Амира смотрели сотни враждебных глаз.

Амир не взял предложенный ей с насмешкой мегафон. Он продолжал говорить тихо, но так, что его голос был слышен в наступившей напряжённой тишине.

– Вы боретесь со злом. Я это вижу. Я вижу это очень отчётливо. – Он сделал паузу, глядя прямо на неё. – Но вы боретесь с ним, используя другое зло – ненависть, гнев. Ваш метод подобен попытке потушить пожар, подливая в огонь бензин. И он сжигает и будет сжигать всё на своём пути, не разбирая правых и виноватых.

– Ненависть, гнев – это единственный язык, который они понимают! – парировала Алина, сверкнув глазами, её пальцы сжали край ящика так, что побелели костяшки. – Вежливость, доброту, вы мужчины, воспринимаете как слабость!

– Нет, – покачал головой Амир. – Ненависть, гнев – это тот самый язык, который они породили. Это язык той системы, против которой вы, как вам кажется, боретесь. И если вы будете говорить на нём, если вы будете мыслить их категориями, то в конечном счёте… вы станете такими же, как они. Ваш метод… он разрушителен в своей основе. Он не строит, он не исцеляет – он только сжигает. Вы сжигаете все мосты, по которым к вам могли бы прийти те, кто готов вас услышать, понять и поддержать. Вы отталкиваете тех мужчин, которые видят ту же несправедливость, что и вы.

– Понимать нечего! – крикнул кто-то из толпы, и несколько голосов его поддержали. – Все они одинаковые! Все они враги!

– Вы сейчас совершаете страшную ошибку – вы обобщаете, – Амир повернулся к толпе, его голос зазвучал громче. – Вы говорите «все мужчины». У вас нет отцов, которые любят своих дочерей и воспитывают их сильными и свободными? Нет братьев, которые в детстве защищали вас от хулиганов во дворе? Нет сыновей, которых вы сами растите добрыми, честными и уважающими женщин? Вы действительно, всей душой верите, что все они – чудовища? Что в каждом из них сидит потенциальный убийца?

В толпе возникло лёгкое, но заметное замешательство. Кое-кто опустил глаза.

– Не слушайте его! – взвизгнула Алина, чувствуя, что контроль над аудиторией начинает ускользать. – Это классическая, отработанная тактика! Сменить тему! Сделать из себя жертву! Вызвать у нас чувство вины!

– Я не жертва, – голос Амира вновь стал тихим и твёрдым. Он снова посмотрел на Алину. – И я не оправдываю насилие. Никакое. Ничье. Ни в каком виде и ни при каких обстоятельствах. Но я говорю, что ваш путь, путь тотальной войны и ненависти, ведёт в тупик. Вы искусственно делите мир на «мы» и «они». А в такой войне, поверьте мне, не бывает и не может быть победителей.

– А что вы предлагаете?! – с вызовом спросила Алина, скрестив руки на груди, её поза выражала полное неприятие. – Прощать? Покориться? Смиряться и терпеть, как нас веками учили ваши священники и муллы?

– Я предлагаю бороться со злом как с явлением, а не с людьми как с группой, – сказал Амир. Его слова прозвучали с неожиданной силой. – Я предлагаю строить, а не разрушать. Искать справедливости через закон и просвещение, а не слепой мести. И начинать нужно с очищения собственных сердец от этой ненависти. Иначе вы просто смените одних тиранов на других. А порочная, уродливая система, основанная на насилии и подавлении, останется прежней. Она просто наденет другую маску.

Он посмотрел на Алину прямо, и в его взгляде не было ни капли вызова или осуждения. Была лишь та самая, непонятная ей печаль. И что-то похожее на глубокое, безмолвное понимание.

– Вы не мой враг, – тихо сказал он. – Вы – раненый солдат, который, истекая кровью, стреляет по всем подряд, не разбирая, где свои, а где чужие.

Сказав это, он повернулся и пошёл прочь, так же медленно и уверенно, расталкивая толпу, которая теперь расступалась перед ним в почтительном молчании. Он оставил Алину на трибуне с открытым от изумления ртом и с внезапно нахлынувшей пустотой внутри. Крики и лозунги, которые ещё секунду назад звучали для неё победным маршем, вдруг показались пустыми, бесплодными и бессмысленными.

2

Всю оставшуюся часть дня слова Алины горели в сознании Амира, как кислотный след. Он выполнял свои дела – помогал соседу починить полку, покупал продукты для тети Зайнаб, – но его мысли были там, на площади, перед той деревянной трибуной. Он видел не просто радикальную активистку. Он видел боль, спрессованную в гнев, отчаяние, вывернутое наружу сталью голоса. Этот образ был куда опаснее и притягательнее любой абстрактной идеологии.