Джей Кристофф – Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV (страница 33)
— Где ты?
— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА, — раздался ответ, произнесённый в унисон каждым мужчиной, женщиной и ребёнком в том соборе. — В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА. В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я. КАК БЫЛО ВСЕГДА. КАК БУДЕТ ВСЕГДА.
И, глянув на алтарь, словно сквозь некую дымку из давно утраченных лет моей юности, я увидел его. Будто некая пелена была сорвана с моих потрясённых глаз, и истина, которую я всегда знал, наконец вспомнилась, затопив пыльно-сухие чертоги моего давно разбитого сердца.
Высокий. Гибкий. Безупречный. Алебастровая кожа, бледная, как одеяние, что он носил, точно некий жрец утраченного обряда и забытых полночей. Ризы его были распахнуты у горла, гладкая грудь обнажена, и V-образная линия ткани спускалась низко и опасно. Длинные тёмные волосы зачёсаны назад с царственного чела, спадая по плечам, точно реки тени. Но глаза его были темнейшей его частью, окнами, что открывались в пустоту столь бездонную, что свет, казалось, просто умирал в его взгляде. Назвать его красивым значило назвать бурю весенним ветерком. Огненный шторм — пламенем свечи.
Он был мрачнейшей красотой.
Он был божественной смертью.
— Кто ты? — потребовал я.
— ВЕДАЙ ЖЕ, КТО Я. ЧТО Я.
Я содрогнулся, и ответ его вновь был произнесён каждым смертным ртом в той церкви.
— МОЛВИ ЖЕ ТЕПЕРЬ, ЧЁРНЫЙ ЛЕВ ЛОРСОНА. МИЛЫЙ СЫН ЛЕОНА.
Глаза, чёрные, как ад, впились в мои.
— МОЛВИ. МОЁ. ИМЯ.
Лицо его я наконец вспомнил, и память поднялась в моём смятённом уме — не только лицо той статуи снаружи, но то же лицо, что я видел в гробнице Марин под Мэргенном. Те пять фигур, окруживших Спасителя на его колесе в миг его смерти. Их клыкастые рты раскрыты в муке, пока он проклинал их вечностью. Тела их в одеяниях жрецов, и свой герб висел на шее у каждого — волки, медведи, черепа, во́роны.
Пятеро. Первые вампиры, проклятые Спасителем, которого они убили, ходить по этой земле вечно. И его имя сорвалось с моих губ холодным шёпотом.
— Илон. Первый из Шёпотов.
Я оглядел нас — тот собор грезящих, почти онемевший от благоговения и ужаса всего этого. Теперь я понимал, отчего сумеречная месса в Городе Львов была обязательна. Что, должно быть, скрывалось в общей чаше, из которой эти люди пригубляли каждый вечер, в вине, что нам предложили на пиру деда, — замаскированное от наших чувств запахом лунной крови Одетты, порезанным пальцем шута, — загадка распуталась. Ум мой не вмещал масштаба этого. Ужаса этого. Силы, что, должно быть, потребовалась, чтобы держать в хватке столько умов. Никаких притязаний столь мелких, как у Дивоков. Не просто двор рабов.
Целый их город.
— Как такое возможно? — потребовал я. — У каждой двери в этом баронстве святая вода. Мы стоим на освящённой земле даже сейчас.
— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ СЕГО ГОРОДА, — ответил народ. — ПОД МОИМ ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. ПЕРВЫЕ СЛОВА ПОКЛОНЕНИЯ, ИЗРЕЧЁННЫЕ ПОД СИМИ СВОДАМИ, БЫЛИ НЕ ЕМУ. ОНИ БЫЛИ МНЕ. СЕЙ ДОМ — МОЙ.
Вампир склонил голову, говоря ртами всех вокруг нас.
— НЕТ ВЛАСТИ У ТВОЕГО СПАСИТЕЛЯ ЗДЕСЬ.
— Я в это не верю. Все эти годы, все эти люди, моя famille, моя мама…
Я покачал головой в ужасе.
— Все твои?
Тогда он уставился, и казалось, сотня времён года расцвела и увяла, прежде чем паства ответила.
— НЕ ВСЕ. ДОЛГИЕ ГОДЫ Я ПРАВИЛ ИЗ ТЕНЕЙ, ДИТЯ. ЗДЕСЬ — СВЯЩЕННИК. ТАМ — БАРОН. Я ИЛОН, ОТЕЦ ШЁПОТОВ. НЕ НУЖЕН МНЕ ТРОН, ЧТОБЫ ОСЕДЛАТЬ КОРОЛЕВСТВО.
— Но Шарлотта… — Я посмотрел на кузину, стоявшую на коленях среди прочих рабов. — Выводки, что она сожгла. Как, чёрт возьми, медиа других кровей вообще закрепились здесь, коли ты правил этим городом с тех пор, как первый его кирпич вытащили из печи?
— ТЯЖКО ДАВИТ ВЕНЕЦ ВЕЧНОСТИ, ДИТЯ. КАЖДУЮ НОЧЬ ОДНА ПЕСНЬ. КАЖДАЯ ПЕСНЬ — ОДИН ПРИПЕВ. УТЕШЕНИЯ ВО СНЕ ИСКАЛ Я. СТОЛЕТИЕ СНА ПОД КАМНЯМИ, ЧТО ЗАЛОЖИЛИ ТВОИ ПРЕДКИ, ДАБЫ УСКОЛЬЗНУТЬ ОТ БРЕМЕНИ БЕССМЕРТИЯ. НО ЗА ТО ВРЕМЯ ИНЫЕ ПРОКРАЛИСЬ В ТЕНИ, КОТОРЫМИ Я НЕКОГДА ПРАВИЛ. Я МОГ ИХ ЧУЯТЬ. ОТРОДЬЕ ДИВОК. ЧЕСТЕЙН. ВОСС. ПРИТЯЗАЯ НА ТО, ЧТО НЕ ЗАСЛУЖЕНО. НО ЛИШЬ КОГДА ОН СТУПИЛ НИЩЕНСКОЙ ПОСТУПЬЮ НА МОИ КАМНИ, Я ПОИСТИНЕ НАЧАЛ ПРОБУЖДАТЬСЯ ОТ ОБЪЯТИЙ ВЕЧЕРНИЦЫ.
— …Он?
— ТВОЙ ОТЕЦ. — Чудовище улыбнулось, бескровно и остро. — ЗАЛИЗЫВАЯ СВОИ ЗАСЛУЖЕННЫЕ РАНЫ И ИЩА УТЕШЕНИЯ У МОЛОЧНО-БЕЛОЙ ГРУДИ ТВОЕЙ МАТЕРИ. ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ИСТИНУ СВОЕГО РОДА, ДИТЯ? ВЕДАЕШЬ ЛИ ТЫ ГИБЕЛЬ, ЧТО ВУЛФРИК И ЕМУ ПОДОБНЫЕ ПЫТАЛИСЬ СПУСТИТЬ В ШАРБУРГЕ?
Я подумал тогда о своём видении: та огромная чёрная рука, что поднималась из гор на севере, срывая солнце с неба. Но я не дал ответа.
— И ТАК НАКОНЕЦ Я ПОДНЯЛСЯ. ОТРЯХИВАЯ ПРАХ СНА, НО МЕДЛЕННО, И СЛАБЫЙ ОТ СТОЛЕТИЯ В БЕСПРОСВЕТНОЙ ЧЕРНОТЕ. ТВОЮ МИЛУЮ КУЗИНУ Я ИСПОЛЬЗОВАЛ, ДАБЫ ВЫЖЕЧЬ КУКУШЕК ИЗ МОЕГО ГНЕЗДА. И В ГОДЫ С ТЕХ ПОР Я ВНОВЬ СДЕЛАЛ ЭТОТ ГОРОД СВОИМ. БОЛЕ НЕ СВЯЩЕННИК ЗДЕСЬ. БАРОН ТАМ. ВСЕ ДЕТИ ЛЕОНА НЫНЕ МОИ. ВЕДЬ ЭТО НОВАЯ НОЧЬ.
Он впился в меня теми глазами, глубокими и опасными, как море.
— СЛАВЬ ЖЕ ЕЁ НОВОГО КОРОЛЯ.
Я подобрался чуть ближе, и кончики пальцев правой руки задели тяжесть в подоле — второй фиал крови Диор, всё ещё спрятанный в шве.
— Среди вашего рода лишь один король, — прошипел я. — Это Фабьен возглавил нападение на Шарбург в Войнах Крови. Фабьен пересёк залив Слёз и сокрушил Нордлунд. Он и сейчас готов притязать на Пятисложный трон. Вся эта империя трепещет при упоминании его. Они даже не знают твоего имени.
— И НЕ ЖЕЛАЮ Я ТОГО. ВОЛКИ ОХОТЯТСЯ СТАЯМИ. ВО́РОНЫ — СТАЯМИ. НО В ОДИНОЧЕСТВЕ ПРЕБЫВАЮТ ЗМЕИ, ДИТЯ. Я ОТЕЦ ШЁПОТОВ. ПО ВСЕМУ ЭЛИДЭНУ ДЕРЖИТ ВЛАСТЬ МОЙ ВЫВОДОК. АШЕВЕ. СУЛЬ-ИЛЬХАМ. МАДЕЙСА. ЛЕОН. ПУСТЬ ФАБЬЕН ПРАВИТ ПУСТОШАМИ В СВОЁМ КИЛЬВАТЕРЕ. ОТРОДЬЕ ВОСС МОЖЕТ ЗАБРАТЬ КОРОНУ. ДЕТИ ИЛОН УЖЕ ВЫРВАЛИ ЕЁ САМОЦВЕТЫ.
Вампир простёр руки перед бароном и его двором, тот грозный ангел явлен во всей красе. Сияние витражей за его спиной горело огнём в моём уме, но, по правде, его величие было чёрным, и он — тёмным солнцем, превыше всякой нужды в свете и тепле. И Бог свидетель, часть меня жаждала быть раздавленной в его притяжении.
— Зачем говорить мне всё это? Чего ты хочешь?
— УЖЕ НАЗВАЛ ТВОЙ ДЕД МОЁ ЖЕЛАНИЕ, ГАБРИЭЛЬ.
Тогда он улыбнулся, и холодок пробежал по моему хребту.
— ТЕБЯ.
— …Зачем?
Рука Илона поднялась к человеку, стоявшему перед ним на коленях, его состарившееся лицо обращено вверх в обожании. Вампир одарил щёку деда медленной лаской, и печаль окрасила его улыбку.
— ХОРОШО СЛУЖИЛ МНЕ МОЙ ХРАБРЫЙ ЖЕРРАР. НО ПОЧТЕННЫХ ЛЕТ БЫЛ ОН, КОГДА Я ВЗЯЛ ЕГО, И ДАЖЕ БЛАГОСЛОВЛЁННЫЙ МОЕЙ КРОВЬЮ, ВРЕМЯ И ПРИЛИВЫ СВЕРШАТ СВОЙ ХОД. МИЛАЯ ШАРЛОТТА ХОРОШО МНЕ СЛУЖИЛА, НО ОНА ИЗУРОДОВАНА В ГЛАЗАХ МОЕГО НАРОДА. Я МОГ БЫ ПОВЕЛЕТЬ ИМ ПОЛЮБИТЬ ТУ, ЧТО ЖГЛА ИХ МЛАДЕНЦЕВ В КОЛЫБЕЛЯХ, БЕЗ СОМНЕНИЯ. НО НЕТ В ТОМ НЫНЕ НУЖДЫ. НЕ КОГДА ЛЕОН УЖЕ ОБОЖАЕТ ТЕБЯ. СПАСИТЕЛЬ НОРДЛУНДА. МЕЧ ДЕРЖАВЫ.
Одна бледная рука поднялась ко мне.
— ИДИ ЖЕ. ОТЛОЖИ СВОЙ БЕСПЛОДНЫЙ ПОХОД, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. МИЛЫЙ ФАБЬЕН — ЧУДОВИЩЕ ЗА ГРАНЬЮ ТВОЕГО РАЗУМЕНИЯ, И ТЬМА ОБИТАЕТ В НЁМ, КОЕЙ ТЕБЕ НЕ ПОСТИЧЬ. НИ ОДИН РОЖДЁННЫЙ ЖЕНЩИНОЙ МУЖ НЕ МОЖЕТ СРАЗИТЬ ВЕЧНОГО КОРОЛЯ. — Он склонил голову, глаза впивались мне в душу. — Я ЧУЮ ГОЛОД В ТЕБЕ. ТВОЯ ЖАЖДА РАСЦВЕЛА ВПОЛНЕ. ВСЯКОЙ СТРАСТИ Я ПОТАКАТЬ БУДУ. ЖЕНЩИНА. МУЖЧИНА. ДЕВОЧКА. МАЛЬЧИК. ШЕПНИ — И ОНО ТВОЁ. ЖЕЛАНИЕ БУДЕТ ТВОИМ ЗАКОНОМ. ИХ — ТЕБЕ, А ТВОЁ — МНЕ. ИБО НЕТ ЦЕПИ КРЕПЧЕ, ВЫКОВАННОЙ ТИРАНОМ НЕБЕС, ЧЕМ ЛОЖЬ ЛЮБВИ.
Я стиснул челюсть. Вампир лишь улыбнулся. И, поднеся запястье к мертвенным губам, Илон укусил глубоко. Запах поразил меня так сильно, что я едва не рухнул, — яркий, ослепительный, капающий теперь из раны с ритмом, что вторил моему громыхающему пульсу.
— ДВАЖДЫ УЖЕ ПРИГУБИЛ ТЫ МЕНЯ, ИСКАТЕЛЬ СМЕРТИ. ЕЩЁ ОДНА КАПЛЯ — И ТЫ ПАДЁШЬ.
Зверь во мне взревел, когда он поднял кровоточащую руку: мощь, обещание, кровь одного из старейших вампиров под небесами теперь всего в нескольких шагах. И к ней, точно слепец, я заковылял. Губы уже приоткрыты. Рот наполняется слюной. Но кончиками пальцев я всё ещё чувствовал его в подоле — тот стеклянный фиал, спрятанный в шве.
Кровь Диор.
Я глянул на Лаклана и Батиста, но глаза их были закрыты, как у остальных, — приколоты рабством этого чудовища. Нас всех обманом заставили пригубить его крови: тост на пиру, причастие на мессе, вино в моём будуаре. Полагаю, они выпили в третий раз тем самым вечером. И, хотя я не проглотил последнего предложения Одетты той ночью, Илон отравил и меня — я знал это по своим снам. Тот змей, выползающий изо рта Селин, тот огонь, что сжёг её в пепел: его кровь вытесняла багряную хватку моей сестры надо мной. Но теперь, ковыляя к его запястью…
— Ты ничего к нему не чувствовал.
Последний угодник-среброносец умолк, взгляд упал на летописца. Жан-Франсуа писал в томе, но, когда он поднял глаза, шоколадные встретились с грозово-серыми, и перо его застыло.
— О, я чувствовал кое-что, — ответил Габриэль. — За гранью жажды. За гранью безумия. Илон был прекраснейшим созданием, на какое я когда-либо смотрел, холоднокровка. Узреть его значило обожать его. Быть подле него значило желать его. Желание, что я так и не забыл.
Жан-Франсуа сглотнул.
— Но кровь его не имела над тобой власти.
— Нет. — Последний угодник-среброносец вздохнул. — Ещё один дар от девочки, которую я так ужасно подвёл. Кровь Диор разбила хватку Илона надо мной, как сделала это в Мэргенне для рабов Дивок. Но он, конечно, этого не знал. Полагаю, потому он и подпустил меня так близко. Бездонные глаза прикованы к моим, пока я ковылял ближе, оседая на колени перед моим новым Богом. Отец Шёпотов улыбался мне сверху, точно конец всего сущего, сладкое забвение в его глазах, когда он поднял то кровоточащее запястье к моим губам.