Джей Джессинжер – Порочное влечение (страница 54)
— Ни за что, — мягко говорит он. — Ты не убежишь от меня, Табби. Больше нет.
Я закрываю глаза и отворачиваюсь.
— Не прячься от меня, — настаивает он, сжимая меня в объятиях. — Скажи мне, чего ты хотела.
Я дышу часто и тяжело, задыхаясь от множества чувств, и мне трудно решить, какое из них самое сильное. И, может быть, потому что я знаю, что через несколько часов эта глава моей жизни, возможно, наконец закроется, или потому, что я постепенно раскрываюсь перед Коннором, по крупицам, по крошечным кусочкам правды, которые он всегда поглощает, но я больше не хочу от него прятаться. По крайней мере, сейчас.
Прямо сейчас я хочу, чтобы между нами не было стен.
На этот безумный миг я хочу впустить его в свою жизнь.
Я смотрю на него и позволяю ему увидеть всё. Всю боль и смятение, всю надежду и нежность, а также абсолютный ужас от того, что я могу стать слишком близкой. Срывающимся, дрожащим голосом я говорю: — Я просто хотела кому-то принадлежать.
На лице Коннора сменяется дюжина выражений, прежде чем оно застывает на обожании. Он выдыхает: — И теперь ты принадлежишь мне.
Он целует меня так страстно, что я ошеломлена.
Я кладу руки ему на грудь и отталкиваю его.
Мы отстраняемся и смотрим друг на друга в напряженной тишине, тяжело дыша. Наконец я шепчу: — Что ты сказал?
Кадык Коннора подпрыгивает, когда он сглатывает.
— Ты меня слышала.
— Скажи это еще раз.
Коннор обхватывает мои запястья. Он осторожно отводит мои руки от своей груди и кладет их на подушку над моей головой, а сам ложится на меня сверху, прижимаясь ко мне грудью и оказываясь в нескольких сантиметрах от моего лица. Глядя мне в глаза, он твердо говорит: — Ты принадлежишь мне. Ты должна быть со мной. Ты моя, и я никогда тебя не отпущу.
Наступает долгая, напряженная тишина.
Затем я начинаю плакать.
— Черт возьми! — всхлипываю я. — Ты придурок! Посмотри, что ты наделал!
Коннор целует меня в красное, мокрое лицо, бормоча успокаивающие слова, из которых я улавливаю только обрывки, потому что плачу, как чертов ребенок. Он отпускает мои запястья, и я обнимаю его за широкие плечи и зарываюсь лицом в его шею.
— Люблю твои слезы, принцесса, потому что я знаю, что ты никогда не отдала бы их никому, кроме меня, — шепчет он мне на ухо. На этот раз я не возражаю, что он употребил это запрещенное слово.
Я позволяю ему обнимать меня и слушаю его милые, красивые слова, гадая сквозь слезы и всхлипывания, не в этом ли заключается религия для некоторых людей — во всём этом благоговении, таинственности и ощущении, что ты нашел дорогу домой.
Вскоре после того, как мои слезы сменяются всхлипываниями, мы засыпаем в объятиях друг друга.
А через какое-то время я просыпаюсь в поту, с бешено колотящимся сердцем и ужасным предчувствием, что случилось что-то ужасное.
На столике рядом с кроватью звонит сотовый телефон Коннора. Он мгновенно просыпается и хватает трубку.
— Говори, — приказывает он.
Затем слушает и через мгновение молча заканчивает разговор. Когда он смотрит на меня, я знаю. Я уже всё понимаю.
— Сёрен, — шепчу я, мое сердце колотится где-то в горле.
Тело Коннора совершенно неподвижно. В темноте его глаза светятся странным, смертельным светом.
— Команда в Майами, которая отправилась за ним… — Он колеблется. — Это был заброшенный дом. Место было начинено взрывчаткой.
В ужасе я ахаю. Затем вскакиваю и хватаю его за руку.
— О Боже. Сколько человек пострадало?
— Вошли девять агентов.
— Сколько человек вышло?
Коннор просто отвечает: — Ни одного.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕМЬ
Коннор
По дороге в студию Табби молчит. Напряженно молчит, как будто потеряла способность говорить. Я крепко сжимаю ее руку, но, несмотря на эту физическую связь, между нами пропасть. Она рядом со мной, но в то же время за миллион миль от меня.
Я чувствую, что каким-то образом, с помощью какой-то извращенной логики, которая имеет смысл только для нее, она винит себя в том, что произошло.
— Это была не твоя вина, — говорю я так мягко, как только могу.
Мы стоим на красном сигнале светофора всего в нескольких кварталах от студии. Ее лицо залито багровым дьявольским светом. Она мне не отвечает и даже не моргает, а просто смотрит сквозь лобовое стекло в серое предрассветное небо, и ее лицо под зловещим светом светофора белое как мел.
— Табби…
— Я должна была догадаться, что это слишком просто. Я должна была понять, что это ловушка.
Ее голос звучит ровно, пусто, как будто внутри она мертва. Я сжимаю ее руку, но она не отвечает на это.
Когда мы въезжаем на парковку у студии, она выходит из машины и широким шагом пересекает темную стоянку еще до того, как я заглушаю двигатель, оставляя пассажирскую дверь позади себя широко открытой.
— Табби! Подожди! — ругаюсь я, когда она не обращает на меня внимания.
Она заходит в открытый лифт на парковке, нажимает кнопку и стоит с каменным лицом, пока я бегу за ней, и мои шаги эхом разносятся по округе. Я вбегаю в лифт как раз в тот момент, когда двери начинают закрываться.
Я хватаю ее за плечи, поворачивая лицом к себе, когда кабина начинает набирать высоту.
— Мы с тобой в одной лодке, ясно? Не отталкивай меня. Что бы ни случилось, я тебя прикрою.
Табби смотрит на меня так, словно видит впервые в жизни. Раздается сигнал. Двери лифта открываются. Резким движением она отстраняется от меня.
С холодом в голосе она говорит: — Когда я сказала тебе, что Сёрен всё прекратит, если узнает, что я участвую в расследовании, я имела в виду не то, что подумала Миранда. Я не имела ввиду, что он сделает со студией.
— Что ты хочешь этим сказать? Я не понимаю.
Её глаза темные и бездонные, в них таятся секреты, известные только ей.
— Я имею в виду, что все эти годы мы оба просто выжидали.
Меня так раздражает этот загадочный разговор, что хочется встряхнуть ее.
— Табби, о чем ты, черт возьми, говоришь?
— Я говорю о судьбе, Коннор. О физике. О том, что некоторые события настолько значимы, что создают собственную гравитацию, и ты можешь потратить всю свою жизнь, вращаясь вокруг их памяти, попав в их магнитное поле. И есть только одна вещь, которая может прервать эту жалкую, бесконечную карусель.
Я в растерянности. Признаю это. Она меня совсем запутала. Я стою, беспомощно разведя руками, и жду объяснений.
Их не последовало.
Вместо этого она удивляет меня, протягивая руку и поглаживая по щеке. Тихо, с глубокой нежностью она говорит: — Ты хороший человек, Коннор Хьюз.
Что-то в ее тоне заставляет все волосы у меня на затылке встать дыбом.
— Почему это звучит как прощание?
Табби улыбается. Это самая печальная вещь, которую я когда-либо видел. Затем она разворачивается и уходит, не сказав больше ни слова.
В моей голове непрошено возникает мысль.
Когда мы входим в командный центр, там кипит работа, но как только нас замечают, всё затихает.