Джей Джессинжер – Порочное влечение (страница 17)

— Один.

Это слово такое тихое, что его даже нельзя назвать шепотом. Коннор снова посасывает мое горло, на этот раз слегка прикусывая. Мои глаза закрываются от удовольствия.

— Два.

Его губы приближаются к моей ключице, язык скользит, как шелк, и у меня на затылке встают волосы дыбом. Я вдыхаю и тянусь к нему. Вдалеке вой сирен смешивается с прерывистым писком сигнализации в отеле. Я почти не обращаю на это внимания.

— Три.

Он мягко покусывает меня за длинную мышцу над ключицей. Между моих бедер разливается жар, и я беспокойно сжимаю их.

Выдыхаю: — Четыре.

Его пальцы находят край моей футболки и скользят под нее. Когда его кончики пальцев касаются моей обнаженной кожи, я вздрагиваю и задыхаюсь. Коннор нежно целует меня от плеча до шеи, и от его губ по моей коже пробегают искры. Я с трудом могу сосредоточиться на счете и на мгновение задумываюсь, чтобы вспомнить, на какой цифре я остановилась.

— Пять.

Его пальцы скользят вверх по моей талии и грудной клетке, повторяя их форму, впадины и выступы. Его нежный поцелуй становится более настойчивым, а язык касается впадины у основания моего горла. Мои соски твердеют и начинают болеть.

Я хочу, чтобы он ласкал их губами. Хочу, чтобы он ласкал их руками. Хочу чувствовать, как он покусывает их зубами.

— Шесть, — мягко напоминает мне Коннор. Когда я, затаив дыхание, повторяю это, я чувствую, как его губы касаются моей кожи. Он шепчет: — Хорошо.

Коннор проводит рукой по моей грудной клетке, прямо под грудью. Ощущение, что его ладонь обжигает мою кожу. Интересно, чувствует ли он, как бьется мое сердце, как оно, словно дикая колибри, набирает обороты под его рукой.

Сирены звучат всё ближе. Поблизости слышны голоса. Люди совсем рядом.

Люди могут идти к черту.

Медленное движение его руки вверх. Его тепло. Его сила. То, как он не торопится, то, как ощущаются его губы, — огонь и атлас, о Боже. Это хорошо, это так, так хорошо.

Коннор на мгновение замирает в ожидании.

Число. Какое число?

Я бормочу: — Семь.

Коннор перемещается к другой стороне моей шеи, повторяя процесс медленных поцелуев и нежных покусываний, но не убирая руку с моей груди. Всё внутри меня ноет, сжимается, пульсирует. Все мои нервные окончания разом оживают. Я обнимаю его за шею. Моя голова откидывается на стену.

— Восемь, — шепчу я и поворачиваюсь так, чтобы моя грудь легла ему на руку.

Я не ношу бюстгальтер, потому что ненавижу их.

Коннор тихо вздыхает. Откуда-то издалека доносится звук, похожий на мое имя.

Его губы скользят по моей шее. Он сжимает мой твердый сосок двумя мозолистыми пальцами, и я тихо вскрикиваю. Коннор хрипло шепчет мне на ухо: — Я хочу взять его в рот. — И проводит большим пальцем по маленькой серебряной сережке, проколотой в нем.

Мне нравится, как Коннор выражается, как прямо говорит о вещах. Интересно, будет ли он так же прямо говорить во время секса, низким хриплым голосом рассказывать о том, что я чувствую, какой у меня вкус, что он собирается делать дальше.

У меня между ног всё мокро. Боль превратилась в настойчивую пульсацию. Я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Есть только его рот, его рука и мое тело, реагирующее на них.

Коннор напоминает: — Девять, красавица.

В ответ я лишь стону.

Он снова и снова проводит большим пальцем по моему напряженному соску, и от этого по моему телу пробегают волны. Его эрекция настойчиво упирается мне в низ живота.

— Скажи это, и ты получишь награду. — Его голос звучит хрипло и зловеще, а горячее дыхание обжигает мое ухо.

— Д-девять.

Коннор наклоняется, задирает мой топ, обнажая грудь, и обхватывает мой напряженный сосок своим горячим ртом.

Звук, который вырывается из меня, не похож на человеческий.

Затем, не далее, чем в тридцати футах от нас, с визгом и жженым запахом резины останавливается пожарная машина, заезжая прямо на тротуар и на траву. Когда я замираю, Коннор отстраняется, бросает взгляд через плечо на пожарную машину и выпрыгивающих из нее мужчин в желтой экипировке и касках и бормочет проклятие.

Раскрасневшаяся и дрожащая, я пытаюсь опустить футболку. К тому времени, как Коннор поворачивается ко мне, мои руки скрещены на груди, и я качаю головой, не веря в то, чему я только что позволила случиться.

Глядя на выражение моего лица, он решительно говорит: — Десять.

Когда я молча поворачиваюсь и убегаю, Коннор не следует за мной.

Арт выполнен переводчиком. Изображение героев может не совпадать с вашим представлением их и представлением автора.

ГЛАВА ДЕСЯТЬ

Коннор

Не обращая внимания на пожарную сигнализацию и на то, что отель вот-вот покроется пламенем, я поднимаюсь по лестнице к бару, заставляя ноги идти вверх, а не бежать за Табби, как им хочется.

Ей нужно пространство, а не давление. Хотя я почти уверен, что смог бы убедить ее тело преодолеть ограничения разума, очевидно, что это принесло бы мне пользу лишь в краткосрочной перспективе.

Скорее всего, завтра утром я проснусь с топором в черепе.

Если вообще проснусь. Может ли мужчина умереть от переизбытка удовольствия? Потому что, если тот маленький кусочек Табиты Уэст, который я только что попробовал, — показатель, то мой оргазм внутри нее может привести к остановке сердца.

Милая. В ней всё такое милое. За этой колючей стеной, за которой она прячется, находится гребаный Эдемский сад.

Я хочу ее так сильно, что это похоже на то, как если слишком надолго задержать дыхание под водой и тебе срочно нужно глотнуть воздуха. Эта отчаянная боль. Это мучительное желание. Я хочу извиниться перед своим членом за то, что он переживает, но, похоже, мое сердце первым в очереди на любые извинения, потому что сквозь дыру в моей груди можно проехать на моем грузовике.

Ужас на лице Табби, когда она вырвалась от меня, был подобен… взрыву гранаты. Прямо в сердце.

Так что теперь я планирую допить свой виски, принять душ — если в моей комнате нет пожара — и немного поспать. Завтра мы оба можем сделать вид, что ничего не произошло. А когда работа будет закончена, и мы вернемся в Нью-Йорк, я попробую еще раз. Только, может быть, не буду так размахивать своим твердым членом перед лицом бедной девушки, как будто это приз за лучшее шоу.

Изысканность, верно?

В баре никого нет, кроме старого уборщика-индейца, который подметает пол. У него серая коса до пояса, перевязанная на конце тонким кожаным ремешком. Я подхожу к столику, за которым сидели мы с Табби, и беру стакан с виски, который я там оставил.

— Парень в бассейне включил сигнализацию, — говорит уборщик, не отрывая глаз от своей метлы. Его голос ровный и прокуренный, как хорошее виски. — Это случилось в третий раз в этом году. Пожара нет, если вам интересно.

За исключением того, что у меня в штанах, я думаю.

Вой сигнализации внезапно прекращается, сопровождая слова старика долгожданной тишиной. Он, прищурившись, смотрит на темное небо.

— Сегодня ночью будет гроза.

Я следую за его взглядом и вижу сапфировое небо, усыпанное мерцающими звездами, но горы вдалеке окутаны грозовыми тучами. Словно по сигналу, молния прорезает неровный белый путь сквозь скопление облаков.

— Это будет грандиозно, — говорит он и усмехается. Когда я смотрю на него, уборщик не смотрит ни на небо, ни на горы. Он смотрит на меня. — Просто держи себя в руках, сынок.

Я хмуро смотрю ему вслед, пока он, всё еще посмеиваясь, разворачивается и исчезает за дверью патио.

Вернувшись в свою комнату, я раздеваюсь и долго стою под горячим душем. Мои мысли слишком рассеяны, чтобы надолго сосредоточиться на чем-то одном, и попытки отвлечься всё равно бесполезны. Я могу думать только о ней.

Моя милая, порочная, страстная, отстраненная, восхитительная, сводящая с ума загадка. Если бы она позволила, я бы всю жизнь пытался ее разгадать.

Поймав себя на собственных мыслях, я стону.

Нелепые романтические представления вроде этого точно говорят мне, в какие неприятности я влип. Если я когда-нибудь вслух повторю что-то хотя бы отдаленно похожее на «Табби», мне придется отправить поисково-спасательную команду за моим мужским достоинством.

Так и хочется унять боль в паху, но на сердце слишком тяжело, чтобы отвлекаться. Поэтому я не обращаю внимания на эрекцию — эта хрень уже становится банальностью — и просто позволяю воде омывать меня. Через десять минут, проведенных с опущенной под струю головой, напряжение в плечах немного спадает, но боль в груди никуда не девается. Я решаю, что лучше уже не будет, поэтому выключаю воду, вытираюсь и чищу зубы. Теперь мне поможет только сон.

Если он вообще придет.

С полотенцем в руках я открываю дверь ванной — и замираю.