Джей Джессинжер – Необузданные Желания (страница 49)

— Знаю.

— Значит, ты знаешь, что я откладывала деньги.

По его паузе чувствую, что он пытается что-то сказать, чтобы это не прозвучало оскорбительно. Но его попытка с треском проваливается.

— Учитывая сумму, о которой идет речь, я бы предположил, что ты откладывала деньги на круиз на выходные в Тихуану. На одной из этих дешевых круизных линий. Где все заканчивают тем, что заболевают диареей из-за испорченной питьевой воды.

— Звучит не очень приятно.

— Прошу прощения.

— Не все богачи.

— Нет, особенно ты.

Оскорбленная, я свирепо смотрю на него.

— Не принимай это близко к сердцу. Дело не в твоем характере. Я только говорю, что у тебя не так много денег, и я был бы рад это исправить.

— Только попробуй еще раз при мне произнести слово «деньги». Я бросаю тебе вызов.

— Вижу, что для тебя это предмет гордости. Давай продолжим. На что ты откладывала деньги?

— На лазерный луч, который разнесет тебя на миллион крошечных гангстерских кусочков.

Деклан изо всех сил старается не рассмеяться, пока я лежу и убийственно смотрю на него.

— Серьезно. Расскажи мне.

— Почему? Чтобы ты мог издеваться надо мной, тыкая носом в свою финансовую обеспеченность?

— Нет, чтобы я мог поразиться тому, насколько это круто.

Я неохотно говорю:

— Это круто.

— Я знаю, что так и есть. Так расскажи мне.

Тяжело вздохнув, я поворачиваю голову и смотрю в потолок. После недолгих споров с самой собой я уступаю.

— Я собираюсь открыть свою собственную студию йоги. Но для детей. Девочек, если быть точно. Она будет называться «Создано для королевы», и мы будем раздавать диадемы в начале каждого занятия и учить девочек чувствовать себя сильными и гордиться своим телом, а не стыдиться его. Там не будет никаких весов. Там не будет никаких зеркал. Там не будет никаких придурковатых мамаш-вертолетчиц, сидящих в дальнем конце комнаты и заламывающих руки из-за того, какие толстые маленькие Эбби и Ева. Там будет место для объятий и ободрения. Там будет много позитивных утверждений. У них будет множество инструментов, которые они смогут научиться использовать, чтобы помочь себе выжить в мире, где ценят только то, как они выглядят. Потому что есть слишком много маленьких девочек, которых учат гасить огонь и гасить свой свет, чтобы они казались меньше людям, которые боятся того, какие они большие на самом деле. Или насколько большими они могли бы быть, если бы только кто-нибудь в них поверил.

После этой страстной речи воцарилась полная тишина. Я отказываюсь нарушать ее первой. Лежу с колотящимся сердцем, ожидая, что Деклан что-нибудь скажет, пока, наконец, не произносит:

— Это прекрасно, Слоан. Звучит чертовски красиво.

От тихого удивления в его голосе у меня сжимается все в груди и перехватывает дыхание.

— Спасибо.

Деклан притягивает меня к себе, прижимаясь крепче. Рука, которой он обнимает меня, кажется собственнической.

Я шепчу ему в грудь:

— Ты сказал, что пообещаешь выполнить все, о чем я попрошу. Это было правдой?

— Ага.

— Хочу попросить тебя только об одном.

— О чем именно?

— Пожалуйста, не причиняй вреда Ставросу. Неважно, как все обернется, оставь его в покое. Он не заслуживает того, чтобы пострадать из-за меня.

Его грудная клетка расширяется при медленном вдохе. Его голос звучит хрипло.

— Ты очень заботишься о нем.

— Он — мой друг.

— Он — твой бывший любовник.

— Ему нужен кто-то, кто присматривал бы за ним.

— Мы говорим о богатом взрослом мужчине, а не о ребенке.

— О, пожалуйста. Ты его видел. Ты знаешь, о чем я.

После паузы Деклан неохотно говорит:

— Да.

— Так ты обещаешь?

Хотя я не вижу его лица, я чувствую его замешательство.

— Если он тебе так дорог, почему ты все еще не с ним? Он влюблен в тебя.

— Нет, он влюблен в мои туфли.

— Я понятия не имею, что это значит.

— Это значит, что он любит то, что я ему даю, а не меня. Он даже не знает меня. Он будет по уши влюблен в следующую девушку, которая удовлетворит его потребности, поверь. Хочу сказать, что я не смогла бы смириться с собой, если бы он пострадал из-за чего-то, к чему причастна именно я, — когда Деклан мне не отвечает, я продолжаю, — пожалуйста, Деклан. Это бы много значило для меня.

— Ты так беспокоишься обо всех своих бывших?

— Нет. Ты ревнуешь?

— Только не к нему.

Похоже, Деклан скрывает правду.

— Почему это?

После долгой паузы он неохотно отвечает.

— Ему не нужно было принуждать тебя. Ты выбрала его.

Я могу сказать, что он не хотел этого признавать, и у меня больно на душе от того, что Деклан это сделал. Я мягко говорю:

— Ты меня не принуждал.

— Я похитил тебя. Взял тебя против твоей воли.

— Давай не будем зацикливаться на том, как все это началось. Все могло быть и хуже. Не похоже, чтобы мы познакомились в тюрьме.

Он молчит, размышляя. Когда слишком долго молчит, я говорю:

— Выкладывай.

— То, как работает твой ум, продолжает меня удивлять. Или, может быть, правильнее сказать «пугает». Я не встречал до этого никого, кто был бы настолько способен принимать вещи такими, какие они есть, не отрицая их.

— Я не всегда была такой прагматичной. Жизнь здорово надрала мне задницу, когда я была ребенком. Мне тоже повезло, потому что это пробудило во мне бойца. Если бы меня никогда не сбивали с ног, я бы никогда не нашла в себе сил подняться на ноги. И продолжать вставать после каждого следующего удара, зная, что смогу это сделать.

— Из страдания появились самые сильные души, — бормочет Деклан.

— Самые влиятельные люди в этом большом мире помечены шрамами.