Джей Бонансинга – Ходячие мертвецы Роберта Киркмана. Нисхождение (страница 42)

Никто не заметил легкого, но очень важного изменения в настроении всех людей из церковной группы. Неискушенному, непосвященному человеку могло показаться, что они просто принимали свой новый дом с огромной благодарностью и истинной радостью, но стоило присмотреться внимательнее – и их блаженные улыбки, их стеклянные, почти невидящие глаза начинали вызывать подозрение. В эти жестокие времена, когда смерть подстерегала любого за каждым углом, никто не был так счастлив без применения тяжелых лекарств. И все же члены Пятидесятнической церкви Бога – практически все до единого, – казалось, с каждым днем ликовали все сильнее. И ни один из их соседей – даже Боб Стуки – не подозревал, что приближается великое, эпохальное событие, способное перевернуть их жизни.

Большую часть этой недели Боб был слишком увлечен мыслью о гигантских брезентовых сумках – если, конечно, они вообще еще существовали на свете и не были выброшены в мусор или уничтожены подчистую, – чтобы заметить едва уловимые изменения в поведении церковников.

Практически каждую ночь Боб ждал, пока люди разойдутся по кроватям, а затем украдкой бродил по городу, заглядывая в окна, проверяя все навесы и запасные выходы и прочесывая кладовки под лестницами многоквартирных домов. Иеремия переезжал уже несколько раз: сначала ему выделили квартиру в бывшем доме Губернатора в конце Мейн-стрит, затем его перевели в один из домиков на Джонс-Милл-роуд и в конце концов – в кирпичное здание напротив дома Лилли. Вторая брезентовая сумка – которая предположительно находилась во владении прихожанина по имени Стивен – тоже исчезла. Боб однажды утром обыскал квартиру парня, пока тот трудился в рабочей бригаде, но остался ни с чем.

У Боба не было возможности проникнуть в покои проповедника – но он точно собирался сделать это, он обещал сам себе, что, когда наступит время, он проверит квартиру в доме напротив Лилли на любые признаки загадочных сумок.

А пока Боб вернулся в тоннель, где целыми днями укреплял стены и превращал мрачные проходы в места, пригодные для жизни. Он привлек к работе Дэвида и Барбару – единственных, кроме Лилли, жителей города, которым он безоговорочно доверял, – и начал экспериментировать с солнечными батареями и генераторами, чтобы получить электрическую энергию, а с ней и освещение и вентиляцию для тоннелей. Ему удалось осветить примерно четверть мили главного коридора: для этого он установил полдюжины солнечных батарей на деревьях вдоль него, использовал множество аккумуляторов и кабелей, вырванных из брошенных машин, и разместил на поверхности три огромных генератора, которые он защитил от дождя и приспособил для функционирования на биодизеле. Боб состряпал собственную, домашнюю версию топлива, смешав старый кулинарный жир, немного бензина, метанол из антифриза «Хит» (найденного в магазине автозапчастей) и несколько галлонов средства для очистки труб «Дрейно» (в состав которого входил гидроксид натрия). К концу недели около пятисот футов тоннеля превратились в чистое, хорошо освещенное и проветренное место, где можно было спрятаться от всего мира.

Поздним вечером в пятницу Боб один бродил по тоннелям, исследуя дальние горизонты основного коридора – и отмечая на карте те точки, где его пересекала городская канализация, – как вдруг он услышал шум. Приглушенные голоса тихим эхом отдавались в темноте и доносились откуда-то сверху; казалось, они звучали совсем рядом. Боб нашел ответвление от главного коридора и пошел на звук по параллельному тоннелю, который, по его расчетам, должен был проходить под лесом к востоку от города, прямо возле болотистой речки, где крестили Келвина Дюпре.

Он остановился в темноте. Голоса теперь были прекрасно слышны, они раздавались прямо над головой. Боб узнал бархатный баритон проповедника, и по его шее побежали мурашки.

– Я лишь говорю, что в урочный час здесь не должно остаться никого.

В гробовой тишине подземелья ясный голос Иеремии звучал так, словно проповедник говорил, стоя на дне колодца.

Второй голос – более молодой, более тонкий, более пронзительный – как будто принадлежал механической игрушке:

– Я просто хочу уточнить – вы действительно собираетесь забрать с нами всех этих неверующих?

Боб тотчас узнал и этот голос – он принадлежал молодому парню, который пешком пришел в Вудбери из окрестных лесов, парню по имени Риз. Бобу стало не по себе. Он похолодел. Голова у него закружилась, во рту пересохло, как в пепельнице, когда он услышал ответ проповедника.

– Мы обязаны этим людям, брат, мы обязаны забрать их домой вместе с нами. Они дети Господни, как и мы сами, и они не меньше нашего заслуживают возможность прикоснуться к подолу Его одеяния. Их души чисты.

По носу Боба скатилась одинокая капля пота.

Голос, который Боб счел принадлежащим Ризу, провозгласил:

– Хвала Господу и хвала вам, брат. Нет предела вашему великодушию.

Последовала пауза, и Бобу показалось, словно он падает, словно утрамбованный пол тоннеля уходит у него из-под ног и медик проваливается прямо к центру земли.

– Но что, если они воспротивятся?

– Да, некоторые возмутятся. В этом нет сомнения. Они не захотят уходить, они не увидят в этом триумфа, но мы справимся с этим. Мы все им объясним. А если мы сможем все им объяснить…

– То что? Что мы сделаем тогда? Как мы уведем всех их домой?

– Нам придется быть очень осторожными, брат Риз. И действовать быстро. Нужно вернуться домой, прежде чем кто-то собьется с пути, прежде чем кто-то попытается нам помешать.

– Как скажете, брат И.

– Это хорошие люди, Риз, приятные люди, Божьи люди. Я сделаю все возможное, чтобы убедить их, и Господь не позволит никому помешать нам отправиться домой. Если они попытаются нас остановить, мы просто обойдем их, перешагнем, оттолкнем в сторону. Или пройдем по их головам. Чего бы нам это ни стоило.

– Аминь.

– Аллилуйя. Мы идем домой, брат Риз. Наконец-то. Наконец-то. И теперь никто не встанет у нас на пути.

– Точно так. Аминь. Аминь.

– Что ж, решено. Мы уйдем завтра вечером. Взгляни на меня, Риз. Завтра вечером. Через двадцать четыре часа… мы приведем домой всех этих добрых людей.

– Аминь.

Глава девятнадцатая

Позже предрассветная темнота, как завеса, окутала город туманом прохладной тишины. По сумрачным улочкам шагала одинокая фигура, похожая на одинокую кровяную клетку, ищущую поврежденный орган.

Боб Стуки скользнул в проход между двумя зданиями на Пекан-стрит и пошел по нему, включив фонарик. Эту часть города он знал как свои пять пальцев. Бывало, он прятался здесь, прямо здесь, оставаясь наедине с бутылкой бурбона и дурными воспоминаниями и в конце концов падая прямо на бетонную мостовую под этим пожарным выходом. Теперь он быстро миновал это место.

Квартира преподобного находилась на первом этаже коричневого кирпичного здания в конце Мейн-стрит, прямо напротив дома Лилли. Боб подошел к нему из переулка, тихо пересек внутренний двор и остановился возле задней двери. Он знал, что проповедника нет дома, что он встречается со старейшинами в лесу, обсуждая планы и заручаясь поддержкой всех и каждого. Боб понимал, что времени у него мало – Иеремия мог вернуться с минуты на минуту, – поэтому он быстро вскрыл дверь слесарным молотком.

Войдя внутрь, он сразу приступил к делу. Луч фонарика скользил по темной, заставленной мебелью комнате. Сердце Боба громко билось в груди. Он осмотрел шкафы и полки, заглянул под диван и наконец нашел печально знаменитую брезентовую сумку под громадной металлической кроватью, установленной в спальне.

Задержав дыхание, он собрался с силами и вытащил тяжелую сумку.

На втором этаже ратуши, в маленькой, пропахшей детским потом комнате, где было темно, как в пещере, на скомканных влажных простынях во сне метался пятилетний мальчик по имени Лукас Дюпре. Его брат Томми крепко спал на раскладушке в другом конце комнаты, а сестра сопела на тахте в уголке. Лукасу снилось, что он прячется за бабушкиными розовыми кустами на заднем дворе ее дома в Бирмингеме, в штате Алабама. Все было как наяву. Он чувствовал кисловатый запах удобрений и собачьего дерьма и ощущал, как старые сосновые иголки кололи ему ладошки и колени, пока он полз на четвереньках в темноте и искал маму. Он знал, что они играли в прятки, хоть и не помнил, как началась эта игра.

Все сны похожи. Во снах ты просто что-то знаешь. Вот и Лукас знал, что его мама мертва, но все равно хочет играть, поэтому он полз к просвету в кустах и видел маму, которая сидела спиной к нему на траве возле бельевой веревки. Сухим, безжизненным голосом она сосчитала до десяти – «семь, восемь, девять, десять» – и повернулась.

Ее зубы были черными, глаза – красными, как коричные глаза пряничного человечка, кожа – грубой и серой, как старое тесто. Лукас закричал, но с его губ не сорвалось ни звука. Он застыл на месте, смотря, как к нему приближается восставшая из мертвых мама. Она опустилась на колени. Лукасу показалось, что она хочет его съесть.

Затем она наклонилась и зашептала что-то. Лукас услышал ее слова, которые журчали ручейком возле его уха, – и понял, что это очень важное сообщение.

Стоя на коленях возле старой металлической кровати в спальне проповедника, Боб расстегнул молнию на огромной брезентовой сумке и увидел множество бутылочек. Там было свалено не меньше дюжины лабораторных флаконов, запечатанных пластиковыми крышками и помеченных аптечными ярлыками.