Джессика Соренсен – Спасение Келли и Кайдена (страница 55)
— Спасибо. Но полиция ничего не сделает. Они уже не могут. Прошло слишком много времени, и, по сути, есть лишь мое слово против его слова.
Качая головой, Джексон проводит ладонью по своей заросшей щеке.
— Не за это… Я знал, что тут уже ничем не поможешь. — Он опускает руку на колени. — Я сдал его за выращивание травки в подвале у родителей. Даже сказал копам, где он хранит свою заначку.
Я потрясена. Лишена дара речи. Сбита с толку. Счастлива. Изумлена. Благодарна.
— Так он… так значит он в тюрьме?
— Пока нет. — Он тяжело вздыхает. — Когда мама рассказала мне о… — Джексон прочищает горло; ему явно нелегко говорить на эту тему, — о том, что с тобой случилось, я был на вечеринке вместе с ним. Как только я потребовал объяснений, он просто сбежал на хрен, мне даже не удалось дать ему по морде. Он даже не попытался все отрицать. — Его глаза тускнеют от воспоминаний. — В любом случае, он давно приторговывает, и тут, и у себя дома, поэтому я решил хоть за что-то его наказать. Если объявится, то влетит по-крупному. Помимо выращивания, у него под половицами спрятано около двух килограмм травы, а это уже расценивается как незаконный оборот наркотиков. — Тень улыбки появляется у Джексона на губах.
— Откуда ты узнал, что она там? Травка?
— Скажем так, удачно угадал.
— Полицейские не стали тебя допрашивать?
— Я оставил анонимное обращение.
Я благодарна, но мне также очень грустно. Теплые слезы скатываются из глаз; я отворачиваюсь, чтобы он не увидел, как я плачу. Кайден тянется к дверной ручке, однако я качаю головой и закрываю глаза; слезинки продолжают катиться по щекам. Если Калеб вернется, у него будут проблемы. Если нет – будет скитаться на свободе. Несмотря ни на что, брат поступил так ради меня, и я буду вечно ему признательна.
— Спасибо, — шепчу, утирая слезы рукавом пальто.
— Не благодари меня, — бормочет Джексон. В его тоне слышится налет вины. — Это ничто не исправит.
— Ты не виноват, — говорю, заканчивая вытирать щеки, и смотрю на него. — Не виноват.
Он не отвечает, лишь поднимается на ноги.
— Отчасти виноват, знаешь. У меня такое чувство, будто мы все видели то, что хотели видеть, а я постоянно обвинял тебя за стресс в семье.
Я тоже встаю, отряхивая снег с джинсов.
— Люди обычно видят то, что хотят видеть, только это не делает их плохими.
Джексон сжимает губы, затем проводит пальцами по своим длинным волосам.
— Да, наверно. — Он выдыхает, и, моргнув, вновь смотрит на меня, меняя тему. — Значит, возвращается в колледж?
Я киваю, шагая обратно в сторону пикапа, стараясь попадать в свои следы, чтобы не увязнуть в сугробе.
— Ага, занятия начинаются в понедельник.
Он смотрит на моих попутчиков.
— Ты едешь назад с ними?
Улыбаясь, киваю.
— Да.
— С кучкой чуваков?
— Да.
— Это не опасно?
Моя улыбка растягивается еще шире.
— Я в большей безопасности в этой машине, чем где-либо еще.
Джексон цинично вскидывает бровь.
— Тогда ладно.
Я машу ему, начиная отворачиваться, когда он окликает: — Я дам тебе знать, как обстоят дела.
Оглядываясь через плечо, снова киваю. Знаю, я могу лишь надеяться на то, что все получится, что правосудие хоть как-то восторжествует, и Калебу придется заплатить. Но несмотря ни на что, я выговорилась, отстояла себя, освободилась от гнетущих воспоминаний, которые руководили мной каждый день на протяжении шести лет. Я нашла свою смелость.
— Твою мать, я не понимаю. — Эти слова первыми срываются с моих губ, когда я вхожу в свой дом. Он пуст. Нет ни мебели, ни фотографий, ни книг, ни посуды, ни еды, машины не стоят в гараже. С пола убраны ковры, несколько оставшихся шкафов тоже опустошены, включая мою одежду. Мои родители ее забрали, скорее всего, чтобы наказать меня за существование.
— Они даже жалюзи сняли, — говорю ошеломленно, оглядывая гостиную. — Зачем они это сделали? То есть, на доме нет вывески о продаже, ничего.
Келли останавливается рядом со мной, под люстрой, перед массивным мраморным камином, переплетает свои пальцы с моими, легко сжимая мою руку.
— Они ни разу не упоминали, что собираются переезжать?
Я медленно качаю головой; ее кисть кажется крохотной по сравнению с моей, но невероятно успокаивает.
— Мы с отцом не виделись с тех пор, как он меня избил. — Мне вспоминаются туристические буклеты в мусорной корзине. — Они просто свалили?
— А что насчет твоего брата? — спрашивает Келли. — Он мог остаться здесь? Может, ему известно, куда они уехали.
Покачав головой, поспешно утягиваю ее за собой через открытую дверь. Спустившись по лестнице, обхожу дом вокруг, направляясь к входу в подвал. Раскидав снег ногами, чтобы добраться до двери, хватаю ручку.
Я не расстроен, что больше никогда их не увижу. Просто зол, ведь я все больше склонялся к идее выдвинуть обвинения, но теперь…
— Понятия не имею, что происходит, — бормочу, открывая дверь, в итоге обнаруживая очередную пустую комнату. Остался лишь кожаный диван, на котором мы с Келли и Людом играли в "Правду или действие". Мини-холодильник, телевизор, футон – исчезли. Я вхожу, все еще держась за руку Келли – это заглушает зарождающееся в моем теле чувство одиночества, чувство, что меня бросили.
Стою в дверном проеме, смотрю на комнату, в которой столько раз прятался; моя челюсть отвисает чуть ли не до пола.
— Какого хрена? — Я не двигаюсь, не дышу. Даже думать прямо не могу, мысли путаются. В дальнем углу виднеется вмятина в стене – отец ударил меня головой о гипсокартон, но не заделал повреждение. Я получил сотрясение от "столкновения с другим игроком команды по бейсболу", как сказала мама докторам. В ковре дыра, которую когда-то прикрывала ножка кресла. Тайлер уронил зажигалку, подкуривая косяк, и она прожгла ковер. Чтобы спрятать повреждение от отца, мы передвинули кресло на это место.
— Может, попытаешься им позвонить? — говорит Келли. — Не родителям, но хотя бы брату.
Не в силах поверить, я качаю головой. Как такое могло произойти? Как он мог просто уехать в Пуэрто-Рико, или Париж, или куда там еще? И почему? Нет гарантий, что отца признали бы виновным, если бы я заговорил. Он мог с легкостью все опровергнуть.
— Я не понимаю, — бормочу, оборачиваясь к Келли. Ее волосы собраны на затылке заколкой, выбившиеся пряди обрамляют лицо. Ее губы начинают синеть, потому что в помещении практически так же холодно, как на улице. — Нам пора, — говорю я, пытаясь разобраться в своих беспорядочных мыслях.
Она крепче сжимает мою ладонь, удерживая меня.
— Ты уверен? Мы могли бы еще осмотреться, поискать какие-нибудь подсказки.
Я вздыхаю.
— Келли, это реальная жизнь. Тут не будет никаких подсказок, а даже если и будут – все это неважно. Ни для кого. Будет лучше, если я просто уйду… стану жить дальше. — Чувствую, как дыра вновь разрастается в груди, желание себя поранить вырывается на поверхность. — Мне просто нужно уйти.
Келли быстро кивает, понимая, что происходит у меня внутри, и ведет наружу. Я останавливаюсь, чтобы закрыть дверь, наблюдаю, как комната исчезает из виду, сантиметр за сантиметром, пока замок не щелкает.
Мы идет обратно к машине, залезаем внутрь. Келли садится мне на колени. Хоть положение дел и кажется ужасным, я знаю, что это не так. Потому что я не лежу на полу, истекая кровью до смерти, отказываясь бороться за жизнь. Я здесь, сижу с ней, и она замечательная, ради нее мое сердце продолжает биться. Келли дарит мне причину жить без боли, без грусти. Она дает мне надежду на то, что, возможно, все как-нибудь наладится.
Глава 20.
Сделать смелый и решительный шаг, Выбраться куда-нибудь с крупными планами, Есть шоколад, заниматься сексом и наслаждаться Днем Святого Валентина, днем ЛЮБВИ!
— О Боже мой! О! Мой! Бог! — Сет подбегает ко мне при этом визжа, как психопат. Библиотека почти пуста, но библиотекарь – молодая женщина с очками в квадратной оправе и пушистыми каштановыми волосами – хмурится, смотря на нас из-за стойки. Повсюду бумажные сердца, развешанные на полках и стенах и даже на потолке. День Валентина через несколько дней, и я все еще пытаюсь придумать, что приготовить для Келли, мне хочется, чтобы это было что-то особенное, идеальное, что-то, что будет олицетворять ее.
— Сет, — смотрю на него и киваю головой на стойку. — Поубавь свой визг.
Он держит смятую в руке бумагу. Часы на пролет я ищу в библиотеке книгу о Дарвинизме. Обычно, я использую компьютер, но профессор Милэни определенно старой школы и всегда требует какой-нибудь источник, откуда взята информация.
— Кого нахрен это волнует? — говорит он и затем поворачивает лицо к библиотекарю, строя рожу. Она шыкает на него, а тот шыкает на нее в ответ. Он разворачивает листок и трясет его, пытаясь избавиться от складок. — У меня охренеть какие фантастические новости!
Я засовываю книгу обратно на полку.
— Нет, нет ни единого шанса, что ты нашел его... Блять! Ты... нет... — Я начинаю заикаться, потому что это невероятно. Это невозможно. Но взгляд на его лице определенно доказывает обратное. — Дерьмо!