Джессика Кури – Ведьма пустоши (страница 7)

Оказалось, больше, чем мне хотелось бы верить.

– Моя тетя не может говорить, – сказала я. – Она даже есть сама не в состоянии. Ее держат в лечебнице, как зверя в клетке.

Разглядывая меня, он провел указательным пальцем по нижней губе.

– И разве это не приносит тебе утешения? Она больше никогда не причинит тебе вреда. Разве не этого ты у меня просила?

– Я никогда не просила тебя…

Я с трудом сглотнула.

– Мне было восемь лет. Я не понимала…

– Что ж, однако ты понимала, как сплести заклинание призыва.

Его голос потерял долю отполированной легкости, стал глубже, выдавая его истинный возраст.

– Ты знала, к каким силам взываешь. Когда ты заключила со мной сделку, я заглянул тебе в сердце и понял, чего ты на самом деле хотела. Ты хотела, чтобы она страдала так же, как заставляла страдать тебя.

– Я была ребенком и чувствовала, как чувствуют дети – слишком остро, без полутонов. Мне было больно и страшно, и я хотела от нее избавиться. Я не осознавала последствий!

– Разумеется. Но не разыгрывай передо мной неведение, будто оно может очистить твою совесть. Ты позвала меня, и я пришел. Я предложил сделку, и ты ее приняла. Ты сама завязала клятвенный узел, и я дал тебе то, что ты хотела.

Он наклонился вперед, положив ладони на стол. То ли магия наваждения на секунду ослабла, то ли у меня разыгралось воображение, но на миг мне показалось, что на каждом из его пальцев на один сустав больше положенного.

– А теперь мне кое-что нужно, и ты поможешь мне это получить.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но тут вернулась Эмма и поставила передо мной тарелку с дымящейся свининой, жареной картошкой и мягким хлебом. Перед фейри она с видом полного недоумения поставила тарелку свежей клубники в сахарной пудре.

– Я…

Она уставилась на тарелку и встряхнула головой, будто пытаясь прогнать туман.

– Принести вам что-нибудь еще?

– Этого достаточно, – сказал фейри. – Ступай, мой цветочек, и более не беспокой нас.

Она попятилась, все еще ошеломленная, и исчезла за кухонной дверью.

Вид еды вызвал лишь тошноту. Я откинулась на спинку стула и собралась с духом, чтобы посмотреть ему в глаза. Он тем временем изящно резал клубнику, отправляя ее в рот на лезвии ножа.

– Почему сейчас? – спросила я. – Почему ты ждал все эти годы, чтобы потребовать плату?

– У меня есть много других вложений, за которыми нужно следить, не только ты. Хотя, дорогая Роуз…

Он вздохнул, разрезая очередную ягоду.

– Ты всегда занимала особое место в моих мыслях. Девочка, достаточно сообразительная, чтобы сплести заклинание, на которое мало кто из мастеров отважился бы. О да.

Он сделал паузу, указывая на меня ножом.

– Ты и впрямь занимаешь особое место.

От смеси удовольствия и стыда по шее пополз румянец. Если бы фейри знал, с каким трудом я теперь справляюсь даже с простым заклинанием призыва, сомневаюсь, что он говорил бы такие лестные слова. Сомневаюсь, что он вообще бы здесь сидел. Я опустила вгляд на стол и промолчала.

– Признаюсь, – добавил он, – ожидалось найти тебя в каком-нибудь высоком положении. Например, прядильщицей при дворе вашей королевки. Почему ты не на хорошей должности, не плетешь узоры для аристократии шелковыми нитями? Когда я обнаружил, что ты провела эти годы в школе для бедняков, уча нежеланных оборвышей плести убогие целительные заклинания, я подумал, что, возможно, мое вложение оказалось неудачным.

Я выпрямилась, сжав кулаки на коленях. То удовольствие, что я почувствовала от его лести, полностью испарилось.

– Мне больше не восемь лет, сэр фейри. Дело мое, может, и скромное, а вот мастерство – нет. И уж поверь, общество этих отчаявшихся детей, которых ты зовешь нежеланными, мне куда ближе, чем все высшие дворы Европы.

Я почти слышала в ухе хриплый голос моей старой учительницы: Гордыня, Роуз Прайор. Это твой главный порок.

– А возможно, – сказал он лукаво, – за тобой тянется определенная репутация, сувенир той ночи в придачу к шраму.

Я в оцепенении дотронулась до шрама, оставшегося на шее от ожога после тетиной трубки. Конечно, фейри все обо мне знал. Вероятно, у него все эти двенадцать лет были способы следить за мной, присматривать за своим скромным вложением.

Меня называли сумасшедшей. Я хорошо это знала. Не единожды мне говорили это прямо в лицо. Сумасшедшая, словно с фейри поводилась. Поразительно, как близко люди могут подобраться к правде, даже не зная подробностей.

Моя тетя была хорошо известна в определенных кругах – или, по крайней мере, ее состояние. Поэтому ее внезапное помешательство двенадцать лет назад не могло остаться незамеченным. Ум знаменитой своей язвительностью леди Леноры помутился за одну ночь? Подозрения множились в газетах, теории цеплялись за теории, образуя вокруг меня круги на воде, куда бы я ни пошла. Говорили, что я, ее единственная родственница, должна быть к этому причастна. Та самая несчастная племянница бедного Артура, которую леди Ленора милостиво приютила, хотя кровными родственниками они не были. Племянница без гроша за душой, но с талантом к магии.

Но я не причиняла тете вреда. По крайней мере, не напрямую. Я не плела заклинания, чтобы лишить ее разума и помутить рассудок, сделав ее не способной даже есть самостоятельно.

Это сделал он.

Все произошло так быстро, что в памяти осталось лишь смутное пятно: появление фейри, серебряного, сияющего и ужасного на фоне темно-красных стен дядиного кабинета; моя бессвязная мольба о помощи; нити клятвенного узла, обвивающие мои пальцы, когда я принимала его условия. Он освободил меня, но назначил цену: я должна оказать ему услугу к своему двадцать первому дню рождения. Я поклялась в этом своим детским голосом, считая, что до того дня еще целая вечность, а мучения от тети терзали меня каждый день. Чтобы избавиться от нее, я продала бы и душу.

Возможно, именно это я и сделала.

– Что ты хочешь? – прошептала я.

Уголок его жестокого рта дрогнул.

– Я хочу вернуться домой.

Это был не тот ответ, которого я ожидала. Быть может, десять девственниц, принесенных в жертву в полнолуние, или что-то столь же ужасное. Но… вернуться домой? Звучало так обыденно.

– Ты хочешь вернуться в… страну фейри?

Его брови игриво взлетели.

– Страну фейри? Так ее называют разве что дети. Для моего народа это Нижний Мир, или Эльфхейм.

– Почему ты не можешь просто туда пойти? Разве тебе там не самое место?

– Не все так просто, как щелкнуть пальцами, дитя. Я не был там много веков. Большинство врат в Эльфхейм были закрыты давным-давно, когда стало ясно, что мой народ и твой не могут сосуществовать в мире. Жизнь среди вас, смертных, дается мне все труднее. Столько стало железа вокруг…[2]

Его взгляд уплыл, голос затих, и на мгновение он, казалось, унесся за тысячу лиг.

– Там, в Нижнем Мире, найдутся те, кто может… оспорить мое возвращение. Поэтому я должен вернуться в полной силе или не возвращаться вовсе, а для этого мне нужна твоя помощь.

Когда он посмотрел на меня, его лицо стало серьезным и в глазах явственно проступил его возраст. Словно на меня смотрела сама гора, или руина, или иная древняя, непостижимая сущность.

Я снова откинулась на спинку стула, желая, чтобы появилась Эмма, но она – да и все прочие слуги – будто сквозь землю провалились.

– В Эльфхейме, – медленно произнес фейри, – есть дерево. Мне нужен всего лишь его кусочек. Ты, пташка, слетаешь туда, сорвешь ветвь с этого дерева и принесешь ее мне.

Я уставилась на него, испытывая странное желание рассмеяться.

Проскользнуть в Эльфхейм? В мир, полный таких же чудовищ, как он? Украсть кусок какого-то священного дерева фейри и вернуться обратно?

Мне хотелось сказать, что это невозможно. Что я отказываюсь быть в ответе за детскую клятву, каким бы талантом к прядению тогда ни обладала. Хотелось послать его к черту – или, что для него вернее, отправить жевать железные гвозди.

Но затем он произнес:

– Сделай это для меня, и твое сердце снова станет целым.

Я резко вдохнула.

– Понятия не имею, о чем ты…

– Не прикидывайся дурочкой. Мы оба отлично понимаем, что к чему.

Он наклонился ко мне, постукивая длинным ногтем по столешнице.

– Я догадываюсь, какую боль ты чувствуешь, когда направляешь магию. Мы ведь приближаемся к твоему двадцать первому дню рождения, не так ли? А твоя клятва все еще не выполнена. Или ты думала, что клятвенный узел, который ты завязала, был лишь формальностью?

Я прижала дрожащую руку к груди. Конечно, я знала. С того самого момента, как началась боль, я понимала ее истинную причину, хотя и гнала от себя эту мысль.