Джессика Гудман – Они хотят быть как мы (страница 33)

Ну как тут не рассмеяться? Конечно. Этого следовало ожидать. Я не заслуживаю колоссальной дерьмовой базы данных. Никто из нас не заслуживает. Столько времени, усилий и достоинства принесено в жертву, чтобы получить доступ к этому архиву… и все впустую.

И до меня вдруг доходит, кто сделал этот выбор. Единственный человек, кто мог изменить пароль. Никки.

У меня трясутся руки, перед глазами все расплывается. Я пытаюсь представить себе, как она лежит на своей кровати под балдахином, с ноутбуком на груди, принимает решение, загружает страницу, нажимает «Подтвердить». Улыбается, радуясь моей грядущей неудаче. Когда она успела превратиться в чудовище?

Впервые после дорожного ралли я задаюсь вопросом: «Стоило ли оно того?»

Я пытаюсь остановить себя. Всеми силами. Но мои пальцы уже порхают по клавиатуре телефона, и мне не угнаться за ними.

«Мы с Генри расстались». Я нажимаю «отправить», не оставляя себе времени передумать.

«Хреново, – тотчас отвечает Адам. Я дышу ровнее. – Ты в порядке?»

«Буду. Это мой выбор».

«В любом случае, мне никогда не нравился этот детсадовец».

Я смеюсь в рукав, отворачиваясь от укоряющего взгляда миссис Деклер. И набираю слова, которые страшнее произнести вслух. «Я бросила и Игроков тоже».

«Вдвойне хреново».

Я хочу попросить прощения, сказать, что он не ошибся, когда выбрал меня три года назад. Заверить, что я по-прежнему на его стороне. Но приходит еще одно сообщение, и мои внутренности превращаются в сладкое липкое месиво.

«Ты все равно моя любимица. Это никогда не изменится».

Я безнадежно проваливаю тест по английскому. Проваливаю так, как никогда в жизни, получая позорные 65 баллов – таких отметок, выведенных красными чернилами, я даже ни разу не видела. Мистер Бомонт бросает мне на парту проверенную контрольную работу с запиской, тоже красными чернилами. «ЗАЙДИ КО МНЕ». Я комкаю листок бумаги вместе с гордостью и запихиваю на самое дно рюкзака.

Когда урок заканчивается, я пытаюсь незаметно проскользнуть за спинами остальных и убежать. Но мне приходится немного подождать, пока Никки выйдет первой. Пока я неловко топчусь возле двери, мистер Бомонт успевает воспользоваться моей уязвимостью.

– Джилл, задержись. – Он встает из-за стола, складывая руки на груди, как разочарованный старший брат, и подходит ко мне, закрывая дверь. – Садись.

– Я опоздаю на следующий урок, – бормочу я.

– Джилл, ты одна из моих самых многообещающих учениц. Просто неудачно написала тест. Думаю, нам надо немного поболтать.

– Поболтать? – усмехаюсь я. Но, когда смотрю на него, вижу, что он не шутит. В его глазах плещется беспокойство, а руки, сложенные домиком, выдают серьезный настрой. Кардиган застегнут небрежно, так что одна пуговица свободно болтается внизу, а другая, блестящая и круглая, торчит сверху, сбивая воротник рубашки набок. Под глазами у него темные круги, как будто накануне вечером он выпил слишком много виски, а загущенные брови нуждаются в хорошей корректировке. В нем не узнать того Бо, которого мы встретили ночью на заправке три года назад. Он как будто состарился, износился. Помню, тогда его возбуждало и забавляло, что он застукал своих «первенцев» за столь возмутительным занятием.

Теперь он просто выглядит помятым. Никогда не поверю, что он бывший Игрок, вряд ли его пустили бы в элиту. Может быть, в какой-то момент за этой внешней заурядностью и скрывалось нечто большее, но мужчина, что сидит передо мной, не кажется мне особенным. Может, и я такая же посредственность.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Не знаю.

– Все ты знаешь.

– Думаю, забыла подготовиться. – Я складываю руки на груди, вызывающе и по-детски. Негоже так разговаривать с педагогом, но после многих лет заискивания перед учителями с целью сбить их с нашего следа это ощущается как победа.

Мистер Бомонт вздыхает и резко откидывается на спинку стула, так что передние ножки отрываются от пола. Интересно, упадет?

– Послушай, Джилл, я же не идиот. Ты ведь знаешь, что я учился в этой школе?

– Видела ежегодники. – Перед глазами встает он, в ту пору сильный и жилистый, с густой шевелюрой, в футболке школьной сборной. Так он выглядел всего десять лет назад. Они с Адамом разминулись лишь на несколько лет.

– Послушай, Джилл. Я знаю, что происходит.

Я задаюсь вопросом, расценивать ли это как признание и принятие того момента на заправке и всех других наших шалостей? Что еще он видит, наблюдая за нами со стороны? Как много знает о том, чем мы занимаемся? На какое-то мгновение в сердце закрадывается надежда. По крайней мере, это может означать, что кто-то меня понимает.

– Вам, детям, приходится нелегко, – медленно произносит он. – Тяжелее, чем мне в вашем возрасте. Я знаю, как сильно на вас здесь давят. И после всего, что случилось с Шайлой… – Он замолкает, и я не могу понять, что кроется в его словах, пытается ли он донести до меня какую-то важную мысль. – Я знаю, как вы двое были близки. И тоже по ней скучаю.

Бомонт наклоняется ко мне, и передние ножки стула ударяются об пол. Я улавливаю запах его дыхания. Мята, маскирующая табак. Может быть, ментол. Он накрывает мою руку ладонью, обжигающе горячей. Я чувствую мозоли на кончиках его пальцев. Момент слишком интимный. Я хочу бежать.

Но вместо этого жду, пока он закончит, скажет то, что мне необходимо от него услышать. Что я права в своем решении уйти. Что все сложится к лучшему, после того как я выйду из игры. Но он ничего не говорит. Увы.

– Со мной все в порядке. – Я выдергиваю руку из-под его ладони. – Просто забыла позаниматься. Бывает.

– Что ж, тогда ладно. – Он возвращает свои руки на колени. – Почему бы тебе не пересдать тест в понедельник? Я знаю, ты можешь показать результат и получше. – Он тычет толстым пальцем в кроваво-красные цифры «65».

– Спасибо.

Бомонт широко улыбается, довольный тем, как все прошло, как здорово он справился с ролью внимательного, заботливого учителя.

– Всегда рад помочь.

Я заставляю себя пережить внеклассные собрания Научного клуба и Математической олимпиады, и когда, наконец, прихожу домой, испытываю сладкое облегчение. Я закрываю за собой дверь и прислоняюсь головой к деревянному косяку, впервые радуясь тому, что нахожусь вдали от всего. В безопасности. Одна. Но радость длится недолго.

– Джилл. Иди сюда сейчас же. – Мама сидит за обеденным столом с бокалом красного вина. Папа стоит позади нее, сложа руки на груди. Мятые рукава его рубашки закатаны до локтей, галстук свободно болтается на шее. – Ты ничего не хочешь нам сказать? – спрашивает мама, и ее губы вытягиваются в прямую линию.

– Просто скажи, что вы хотите услышать. Мне сегодня не до разговоров. – Я бросаю сумку и плюхаюсь на стул рядом с мамой.

Она вздыхает и гладит меня по голове.

– Я знала, что эта школа будет для тебя слишком большим испытанием. – Мама делает жадный глоток и ставит бокал на стол. Папа трет лицо руками – по всему видно, что он измотан, и эти разборки ему совсем ни к чему. Меня окатывает волна стыда. – Я знаю, как много ты занимаешься, как преуспеваешь, превосходя все наши самые смелые ожидания.

Мое сердце сжимается, когда я думаю о том, сколько лжи и жульничества стоит за этими мнимыми успехами. Меня доконало это дурацкое притворство.

– Но провалить тест? Джилл, это на тебя не похоже.

– Мистер Бомонт позвонил? – спрашиваю я.

Она отрицательно качает головой, и темный «боб» повторяет ее движения.

– Директор Вайнгартен.

Он звонит, только если дело дрянь. Тревожный сигнал.

– Он преувеличивает, мам. Все хорошо. Подумаешь, всего лишь один неудачный тест. К тому же мистер Бомонт разрешил мне пересдать его в понедельник.

– Что-то происходит, милая? – вмешивается папа. – У тебя все в порядке?

– Да, – шепчу я. – Все прекрасно.

– Ты уверена? – В его глазах мольба. Он хочет сказать мне, что ему можно довериться, но… я не могу. В любом случае, не думаю, что им действительно нужна моя правда. Ни один родитель на самом деле этого не хочет. Им важно, чтобы я была идеальной. Маленький трофей, которым они могут гордиться, когда все идет хорошо. Они не хотят видеть во мне обманщицу или того, кто, не задумываясь, причиняет боль другим. Они не хотят знать, как я безвозвратно испортила Джареда или как я терзаюсь по ночам, гадая, кто же на самом деле убил Шайлу, если все, что нам известно об ее смерти, – ложь. Они даже не догадываются о том, как сильно я подвела их, и не только в учебе.

– Все в порядке, – повторяю я.

– Тогда ладно, – сдается папа.

Мамины плечи напрягаются, и она делает еще глоток, причмокивая губами.

– Послушай, – говорит она. – Мне не нужно рассказывать тебе о том, как мы из кожи вон лезем, чтобы ты и твой брат учились в «Голд Кост», сколь многим мы пожертвовали ради этого. До сих пор ты так хорошо справлялась с учебой, несмотря на жуткую нагрузку, и даже смогла поступить в Браун. Ты так близка к цели. Мы бесконечно гордимся тобой. Давай просто продолжим в том же духе, договорились?

Она пытается расслабиться, грустно улыбаясь, но глаза выдают ее. В них беспокойство. Сомнения. Я знаю, они оба думают о стипендии по программе «Женщины в науке и технике», которая позарез нужна мне, чтобы все-таки попасть в Провиденс. Путь еще не пройден, и мы все это знаем.

Морщины вокруг маминого рта глубже, чем когда-либо, и я думаю обо всем, чего лишили себя мои родители, решив отправить нас учиться в школу «Голд Кост». Каких трудов им стоит изыскивать средства, чтобы покупать нам форму, оплачивать наши экскурсии, школьное меню, взносы в Научный клуб. Все ради того, чтобы мы чувствовали себя своими среди крутых сверстников. Чтобы открыть перед нами мир.