Джессика Гудман – Они хотят быть как мы (страница 28)

Брюки спущены, и он лишь в тонких боксерах. Я чувствую каждый его изгиб, когда он задирает мою юбку и ощупывает меня бархатистыми подушечками пальцев. Теперь он знает, куда нажимать, как сильно дотрагиваться. Я тянусь к нему, и мои руки тоже блуждают по его рельефным мышцам и нежной коже выше талии. Волосы у него мягкие, и он утыкается носом мне в шею, как щенок.

Но скоро, я знаю, наступит один из тех моментов, когда мой мозг перейдет в режим овердрайва. Я стараюсь выбросить все мысли из головы и сосредоточиться на влюбленном парне передо мной. Вместо этого я начинаю думать о том, хорошо ли потерла скрабом интимные места, когда принимала вечером душ, не пахнет ли от меня плесенью, не утрачена ли плотность. Какое глупое, бессмысленное слово. Парни просто одержимы этим. «Как она, туго идет? Насколько? Держу пари, дырка у нее раздолбанная». Хуже раздолбанной дырки может быть только вонь.

Генри чувствует мою нерешительность и замедляет темп, передвигая руки выше.

– Ты в порядке? – Он отрывается от моей шеи и смотрит на меня с беспокойством.

– Да, – отвечаю я. – Давай продолжим.

– Ты уверена?

– Да. – Я накрываю его рот губами и прижимаюсь к нему всем телом, так что мы сливаемся в одно целое. Мне хочется, чтобы он прогнал все мои страхи и сомнения. – У тебя есть презерватив? – спрашиваю я, хотя и знаю ответ.

Генри тянется к тумбочке и достает из ящика пакетик фольги. Он разрывает упаковку, и звук режет мне слух. Я откидываюсь на подушки и наблюдаю за его движениями. Нависая надо мной, он смотрит на меня с нежностью и милой улыбкой. Волосы косо падают ему на лицо. Мое сердце переполняется чувством, и мне хочется тотчас отдаться ему. Мне повезло, что я с Генри. Это я знаю точно.

– Готова? – спрашивает он.

– Да, – без колебаний отвечаю я.

– Ты такая красивая. – Его слова тонут в моих волосах, и я зажмуриваюсь.

– Ты тоже. – Я зарываюсь лицом в его грудь и представляю себе кого-то с более темными волосами и чуть кривоватой улыбкой. Но он появляется фрагментами, чередой вспышек. А потом и вовсе исчезает, и перед глазами возникает еще один образ. Фотография Шайлы и Грэма в школьной форме, тесно прижавшихся друг к другу. Фотография, которую я порвала.

Пот Генри падает на меня тяжелыми каплями, и мне вдруг становится невмоготу. Но Генри пыхтит надо мной, издает возбужденные звуки. Он не позволит себе остановиться, пока не убедится, что мне хорошо, что я удовлетворена, поэтому мне приходится стонать и откликаться на его толчки. Я делаю все то, что обычно служит для нас сигналом наступления кульминации. Это проще, чем объяснять безумие в моем мозгу и откуда оно вообще взялось.

Через пару мгновений Генри наконец испускает медленный, долгий вздох, содрогаясь всем телом. Потом тяжело плюхается рядом со мной.

– Джилл, – шепчет он мне в ухо. Я выкатываюсь из-под него, и наши тела отлепляются друг от друга с влажным чмокающим звуком. К счастью, моя грудь прикрыта, и я натягиваю шелковистые простыни до самых бедер. Он оборачивает руку вокруг моей талии. – Это было потрясающе.

Еще в восьмом классе мы с Шайлой ради забавы искали, как звучит слово «оргазм» на разных языках. Оказывается, французы называют его la petite morte. Маленькая смерть. Мы долго хихикали, когда узнали об этом.

– О боже, – сказала Шайла. – Ты ведь понимаешь, что это значит, да?

– Что? – спросила я, хватаясь за надорванный смехом живот.

– Каждый раз, когда парень кончает, частица его умирает. Ну не извращение ли?

У меня перехватило дыхание.

– Нет, не может быть!

– Ты понимаешь, кто мы в таком случае? – Не дожидаясь моего ответа, она продолжила: – Сильные. Могущественные. Убийцы. – Она скосила глаза и высунула язык, и мы вместе упали на кровать, еще пуще расхохотавшись.

Теперь всякий раз, как это происходит с Генри, я думаю о Шайле. О маленькой смерти.

– Эй, вернись ко мне. – Он притягивает меня к себе, берет мое лицо в ладони, и я смотрю на него так, как не смотрела все эти недели. Его глаза широко распахнуты, ищут мой взгляд, а волосы, обычно идеально уложенные, слегка взъерошены и влажные у лба. Ресницы у него густые и длинные, как у мультяшного персонажа. Думаю, он мне полностью доверяет. В такие моменты он наиболее уязвим. Все, чего я хочу, – это сбежать.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да.

Этого ему вполне достаточно, потому что он крепко обнимает меня, и мой подбородок упирается в его плечо, вылепленное из мышц.

– Ты тоже кончила, правда ведь? – шепчет он мне в волосы.

– Мм-хм, – придумываю я на ходу, пытаясь представить себе свою маленькую смерть. – Конечно.

12

Если говорить о родителях учеников «Голд Кост», для них планирование поступления в колледж начинается с той самой минуты, как их чадо в темно-синем блейзере проходит через медные ворота школы. На спортивные тренировки дети надевают толстовки с эмблемами вожделенных университетов. Йель, Гарвард, Принстон. Пенсильванский, если хочешь жить весело или срубить денег. Уэслиан, если охота выпендриться. Стэнфорд, если ненавидишь своих родителей и мечтаешь сбежать.

И тот, кто к началу выпускного года еще не решил, куда подать заявление, автоматически попадает в разряд лузеров с туманным будущим. Приемным комиссиям плевать на то, как сильно ты хочешь попасть в колледж или как скоро с момента выхода из материнской утробы осознал, что это твоя судьба – стать бойцовым бульдогом, ревущим тигром или кем-то еще. Но, в нашем понимании, кто бы куда ни решил поступать, первыми принимают избранных, заслуживших такую привилегию. И если тебя зачисляют по каким-то иным соображениям, готовься к войне.

Еще девятиклассницей я наблюдала эту картину, когда Джейк Горовиц получил решение о досрочном зачислении в Принстон, а заявление Тины Фаулер отложили, даже несмотря на то, что ее родители были выпускниками этого университета, а сама она всегда ходила на тренировки по волейболу в жуткой неоново-оранжевой толстовке. Ярость Тины, устроившей Джейку разнос в пятницу за обедом, едва не привела к расколу среди Игроков. Все вздохнули с облегчением, когда она поступила весной.

Так что ничего удивительного в том, что мои друзья вступили в выпускной год с блестящими заявками и огромными надеждами. Даже Роберт, проваливая все оценочные тесты, хотя и получал много дополнительного времени, верил, что ему суждено вернуться на Манхэттен, чтобы изучать музыкальный менеджмент в Нью-Йоркском университете. Если верить слухам, его родители как бы ненароком пожертвовали университету миллион долларов.

Вот почему сегодняшний день, 1 декабря, когда мы должны получить ответы на свои заявления, поданные в первую волну, становится пыткой.

Я просыпаюсь в поту и приступе удушья, сжимая в кулаке хлопковые простыни. Я едва могу отдышаться. Но мой ночной кошмар крутился вовсе не вокруг Брауна, зачисления или отказа. Мне снилась Шайла с выпученными от страха глазами. Она открывала рот, звала на помощь. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь выбросить из головы ее образ. Просто еще один кошмар. Просто стресс. Вот и все. Я уверяю себя в этом снова и снова, но сердце по-прежнему бьется слишком быстро и не дает расслабиться.

Я откидываюсь назад, стукаясь головой о деревянную спинку кровати и растираю виски, призывая Шайлу исчезнуть. Дрожащими пальцами я нащупываю телефон на тумбочке, надеясь, что бесконечный скроллинг отвлечет меня. Но прежде чем я успеваю открыть Instagram или YouTube, на глаза попадается сообщение от Рейчел. Конечно, как же иначе!

«Ты сменила номер или что-то в этом роде? – пишет она. – Не бросай нас».

Я швыряю телефон на кровать с такой силой, что он отскакивает на пол. Страх исчез, и со мной остается лишь гнев. С какой стати Рейчел преследует меня? Почему не Никки или Квентина, или даже Генри? Почему она не может просто оставить меня в покое, особенно сегодня? И какого черта я вообще думаю о том, чтобы ей помогать?

Мама заглядывает в комнату.

– Ты в порядке, Джилл? – спрашивает она, и глубокая складка появляется между ее бровей. – Мне показалось, я что-то слышала.

– Да, в порядке, – отвечаю я, не глядя на нее.

– Сегодня большой день, милая. – Ее лицо смягчается теплой улыбкой. – Что бы ни случилось, все будет хорошо.

Я ворчу и, сбрасывая одеяло, проталкиваюсь мимо нее в ванную.

– Неважно.

Следующие несколько часов я изо всех сил стараюсь не думать ни о Шайле, ни о Рейчел или Грэме. Меня охватывает невыносимая агония ожидания нашей судьбы.

Каждый из нас испытывает это жутковатое чувство. Оно пронзает словно электрическим копьем, и даже за столиком Игроков в школьном кафетерии мы едва держим себя в руках.

Будь Шайла здесь, она бы не беспокоилась о поступлении в Гарвард. Она бы сидела рядом со мной, закатывая глаза при виде наших перекошенных лиц. Она бы взбодрила нас, заверила, что все мы будем в шоколаде. Я так ясно вижу ее – в школьной форме, Шайла жует песочное тесто, опирается ногой на мой стул, так что ее голая коленка торчит над столом. Это настоящая Шайла, а не жуткий призрак, который преследует меня во сне.

– Ну, что у нас новенького? – спрашивает Квентин.

Никки откликается смешком, но нервно потирает большим пальцем розовый кварц на шее. Она ждет вестей из Парсонса[51], хотя у нее бесспорные шансы на зачисление на программу дизайна и мерчандайзинга. В ее портфолио такие платья, за которые я готова умереть.