Джесси Келлерман – Чтиво (страница 6)
— Не переживай. Я рада, что ты здесь. Так давно не виделись, Артур. Такое чувство, будто нужно заново знакомиться. Расскажи о себе.
— Все то же. И я тот же.
— Как дочка?
— Обручена.
— Это ж чудесно, Артур! И кто счастливчик?
— Его зовут Пол, — ответил Пфефферкорн. — Бухгалтер.
— Ну? Какой он?
— Да что сказать… Типичный бухгалтер.
— По-моему, все чудесно.
— Помолвка пятнадцатого апреля.
— Ты рад за нее, правда?
— Конечно, — сказал он. — Надеюсь, все будет хорошо.
Карлотта обеспокоилась.
— А что, есть причины сомневаться?
— В общем, нет.
— Так в чем дело?
— Да ни в чем. — Пфефферкорн помолчал. — Просто я всегда представлял ее… знаю, глупо звучит… с кем-то вроде меня.
— А он твоя противоположность.
— Почти. — Пфефферкорн потеребил губу. — Такое впечатление, будто отвергнуто все, что я олицетворяю.
— Что именно ты олицетворяешь?
— Наверное, бедность. Неудачу.
— М-да.
— Я ревную, — сказал он.
— Взгляни иначе: для нее ты настолько прекрасен, что, отчаявшись найти твое подобие, она выбирает кого-то совершенно непохожего.
— Интересный подход.
— Стараюсь, — сказала Карлотта. — Когда свадьба?
— Еще не решили.
— Да уж, современная мода. Обручатся, а со свадьбой дотянут, когда уж поздно рожать детей. В наше время было иначе. Всем не терпелось пожениться.
— Было невтерпеж потрахаться.
— Прекрати. Тебя послушать, мы жили в пятнадцатом веке.
— Нет, что ли?
— Артур, ты и впрямь ужасный
Пфефферкорн кивнул.
— Хочешь взглянуть? — спросила она.
— Если угодно показать.
— Угодно. И он бы хотел, чтоб ты к нему зашел.
14
Следом за Боткином, погнавшимся за стрекозой, они шли рощицей, тревожа папоротник и низко свисавшие ползучие стебли. Стало сумрачно. Будто шагаем в преисподнюю, подумал Пфефферкорн. Обогнули мшистый валун и вышли на опушку, испятнанную одуванчиками и дикой морковью. Колотя хвостом, пес поджидал их возле приземистого деревянного сарая.
— Вуаля, — сказала Карлотта.
Пфефферкорн оглядел строение:
— Смахивает на хлев.
— Он и был.
— Ничего себе.
— Прежний хозяин был этакий фермер-аристократ. Разводил элитных коз.
Пфефферкорн фыркнул.
— Не смейся, — сказала Карлотта. — Хорошие особи шли по пятьдесят тысяч и больше.
— За
— Тут бедняки не селятся. Помнишь такую фиговину на колпачке авторучки? Ну, чтоб зацеплять? Это он изобрел.
— Мой будущий зять обалдеет.
— Биллу здесь нравилось. Он называл это своим убежищем. «От чего?» — спрашивала я. Он не говорил.
— Наверное, не в буквальном смысле, — сказал Пфефферкорн. — Ты ж его знаешь.
— Знаю, уж поверь. — Карлотта озорно улыбнулась. — Иногда кажется, будто я слышу запах. Козлятины.
Пфефферкорн потянул носом, но ничего не учуял.
— Ладно, — сказала она. — Давай посмотрим, где творилось волшебство.
Рабочий домик больше всего поразил своей скромностью. Лишь десятую часть сарая выгородили и довольно скудно меблировали под кабинет. Невероятно, что в столь убогой обстановке создавалось несметное богатство, которое Пфефферкорн только что видел. На колченогом столе покоились электрическая пишущая машинка, стакан с ручками и аккуратная стопка рукописи. Пфефферкорн поежился, увидев знакомую расстановку.
За тридцать с лишним лет картина рабочего места почти не изменилась. Кресло, которое определенно часто служило кроватью. Низенький стеллаж, уставленный творениями Билла. Над столом обрамленная фотография Карлотты — строгий портрет, сделанный лет пятнадцать назад. Под ним снимок Билла, послуживший основой для пригласительной открытки и изображения на панихиде. Оригинал был снят на яхтенной пристани. Билл в капитанской фуражке стоял на заваленном канатами пирсе и беспечно ухмылялся, за ним садилось солнце, подпалившее океанскую кромку.
Так и не отыскав хозяйских ног, опечаленный пес улегся под столом.
— А ведь я чуть не отправилась с ним, — сказала Карлотта.
Пфефферкорн посмотрел на нее.
— Ну, в тот день. В последнюю минуту передумала.
— Слава богу.
— Думаешь? Только пойми правильно. Я вовсе не рассчитываю, что мы оба оказались бы в раю и вальсировали на рыхлом облаке… Но… чувствую себя виноватой. — Она показала на рукопись: — Это новая книга.
Увесистая пачка, листов в пятьсот, а то и больше. Пфефферкорн смахнул пыль с титульной страницы.