Джесси Келлерман – Чтиво (страница 39)
Ручей впадал в заиленное озерцо. Наконец-то Фётор выпустил талию Пфефферкорна и встал у водной кромки, глядя вдаль. Сейчас или никогда, решил Пфефферкорн. Он воровато пригнулся и выдернул из влажной земли предательски чмокнувший камень, но Фётор ничего не заметил. Он рассказывал, как мальчишкой сюда прибегал, чтобы излить свои горести рыбам и деревьям. Давно уж тут не бывал, но счастлив вновь очутиться в этих местах, да еще с новым другом. На уроке о травмах тупыми предметами Сокдолагер говорил, что нужно бить в висок, где много кровеносных сосудов и нервных окончаний. Только бить акцентированно. Ударить нерешительно — хуже, чем не ударить вообще. Пфефферкорн вертел камень в руке. Казалось, вся влага изо рта перекочевала в ладони. Он вспомнил свой единственный опыт насилия над живым существом. В старой квартире водились мыши. Обычно им хватало смекалки избегать липучих мышеловок, но однажды исступленный писк прервал его вечернее чтение. На кухне орала мышь, чьи задние лапки увязли в клее, а передние лихорадочно скребли по линолеуму в попытке выбраться из западни. Он уже не надеялся, что какая-нибудь мышь попадется, и оттого не имел плана на случай ее поимки. Вроде их топят в ведре с водой. Нет, это какой-то садизм. Подумав, он осторожно взял мышеловку за край и кинул в пластиковый пакет. Связал его ручки и вынес на улицу. Пакет дергался и пищал. Развязав ручки, он заглянул внутрь. Мышь обезумела, будто знала, что ее ждет. Он уж хотел ее выпустить, но побоялся, что оторвет ей лапы вообще. Долгую минуту смотрел, как мышь остервенело царапает стенки пакета. Иногда он жалел, что не стал электриком или шофером автобуса. Настоящий мужик не стоит столбом, тупо глядя в пакет. Он знает, как поступить. Так что, работа делает человека, или наоборот? Он вновь завязал пакет и, размахнувшись, ударил им о тротуарную бровку. Что-то хрустнуло, но пакет еще корчился. Он снова ударил. Шевеление прекратилось. В последний раз шмякнув пакетом о бровку, он швырнул его в урну и помчался к себе принять душ. Его трясло, вот как сейчас. Надо разбить задачу на этапы. И мысленно их проиграть. Беда в том, что хорошее воображение конкретизирует каждый шаг, но одновременно живописует его жуткую сущность. Вот рука чувствует отдачу от соприкосновения камня с черепом. Вот слышится хруст, словно кто-то стиснул чипсы в кулаке, вот рана набухает кровью. Пфефферкорн сглотнул едкую горечь и крепче сжал камень в руке. Кажется, еще он прикончил уйму пауков, но они не в счет. Пфефферкорн шагнул вперед. Фётор обернулся. Понимающе улыбнувшись, он сказал «а, верно» и с бесподобным проворством выхватил у Пфефферкорна камень. Пфефферкорн попятился, рухнул наземь и, прикрыв руками голову, отполз за поваленный ствол, где изготовился к бою. Но Фётор не выхватил оружие, не собрался атаковать. Только с неподдельным удивлением смотрел на Пфефферкорна. В полном молчании один другого буравил взглядом. Наконец Фётор пожал плечами и, отвернувшись, запустил камень по озерной глади. Трижды подскочив, тот улетел в кусты на противоположном берегу. Фётор выковырнул другой камешек и протянул Пфефферкорну:
— Теперь вы.
Пфефферкорн не шевельнулся.
Фётор опять пожал плечами и запустил второй камень.
— М-да, паршиво, — сказал он. — Мальчишкой я делал семь «бабочек». — Рукой Фётор изобразил скачки камня. Потом озабоченно глянул на Пфефферкорна: — Как ваша губа?
Пфефферкорн почувствовал, как на загривке вздыбились волоски.
— Наверное, тяжело целый день корчить рожи? Знаете, передо мной не стоит ломать комедию. — Фётор чуть усмехнулся. — У вас вот тут пятнышко засохшего лака.
Пфефферкорн молчал.
— Я повидал таких, как вы. В живых никто не остался.
Поблизости камней не было.
— У вас есть секреты. Понятное дело. У кого их нет? И кто из-за них не страдал?
Ни одного сука.
— Говорите спокойно. Уверяю, здесь нет прослушки. — Фётор подождал ответа. — Что ж, я понимаю ваши опасения. Нам, злабам, не надо это объяснять. Поверьте, дружище: с годами бремя легче не становится. Лишь тяжелеет. Уж я-то знаю, потому что мне пятьдесят пять, и мое бремя так гнетет, что порой кажется — все, больше не могу. Думаешь, хорошо бы просто сидеть, покрываясь пылью и паутиной. Стать бы этаким взгорком. Чего лучше? Гора-то ничего не чувствует, верно? Мне уж не дождаться перемен, я знаю. Но если превращусь в гору, кто-нибудь на меня взберется, встанет мне на плечи и с моей высоты заглянет в будущее.
Повисло молчание.
— Нет прослушки? — спросил Пфефферкорн.
— Нет.
— Откуда вы знаете?
— Знаю.
Молчание.
— Экскурсовод, — сказал Пфефферкорн.
— На досуге.
— А в прочее время?
— Смиренный слуга Партии, — поклонился Фётор.
— В какой роли?
— Начальник службы электронного слежения. — Фётор вновь поклонился. — Министерство наблюдения.
Молчание.
— Понятно, отчего вы так популярны.
— Имею тысячи друзей, но никто меня не любит.
Фётор перевел взгляд на озеро.
— Я знаю, каково это — вечно держать язык за зубами. Похоже, дружище, мой способ служения государству — не случайность, но Божья шутка. А? Секретный человек живет тем, что губит других, вызнавая их секреты. Моя вечная кара. — Он посмотрел на Пфефферкорна: — Скажите что-нибудь.
— А что сказать?
Фётор промолчал и опять отвернулся.
— Ничего не стоило сдать вас, — сказал он. — Я мог это сделать когда угодно.
Пфефферкорн молчал.
— Думаете, я на такое способен?
Молчание.
— Не знаю, — ответил Пфефферкорн.
— Вы не представляете, как больно это слышать, — сказал Фётор.
Молчание.
— Что вам от меня нужно? — спросил Пфефферкорн.
— Дайте надежду, — сказал Фётор.
Молчание.
— Каким образом? — спросил Пфефферкорн.
— Скажите, что мне будет лучше в другом месте.
Пфефферкорн промолчал.
— Расскажите про Америку, — попросил Фётор.
Долгое молчание.
— Откуда ж мне знать, — сказал Пфефферкорн.
Фётор сник, будто из него выпустили дух. Лицо его посерело.
— Ну да, конечно, — сказал он. — Прошу прощения.
Молчание.
Заверещал мобильник. Пфефферкорн вздрогнул, но Фётор даже не шелохнулся. Через шесть звонков телефон смолк. Потом опять затрезвонил. Фётор нехотя полез в карман.
—
Фётор отвесил поклон и зашагал в лес.
Через минуту Пфефферкорн последовал за ним, держась чуть поодаль.
Всю долгую ухабистую дорогу в город оба молчали. За три квартала до гостиницы застряли в пробке, и Фётор, наказав вознице доставить гостя, вылез из повозки.
— А как же вы? — спросил Пфефферкорн.
Фётор пожал плечами:
— Пройдусь пешком.
— Ага, — сказал Пфефферкорн. — Ну, значит, до завтра?
— Завтра, извините, у меня неотложные встречи.
Настаивать не имело смысла, поскольку ложь была очевидной.
— Ладно, — сказал Пфефферкорн. — Тогда до следующего раза.
— Да, как-нибудь.
— Спасибо, — сказал Пфефферкорн. — Большое спасибо.