Джесси Келлерман – Беда (страница 79)

— Ты меня перебил.

— Извини.

— Я тебя прощаю. Но ты рассердил меня, Джона Стэм. Ты должен был сам мне рассказать. Должен был давно рассказать, чтобы я сюда не ездила. Пощадить мою гордость. — Она прижала Ханну к себе в пародии на объятия. — Лапочка, ты такая страшная. Ш-ш-ш, не обижайся. Ты ведь даже не понимаешь, о чем я говорю, верно? — Через плечо Ханны Ив смотрела прямо на него. — Ты должен был давно мне рассказать. Показать не старую, а нынешнюю фотографию. Чтобы я убедилась, каким она стала страшилищем. Бедная ты девочка. Уродина ты моя. — То ли обе они тряслись, то ли одна дрожала и трясла другую. — Боже милостивый, Ханна, мерзей тебя не найдется человека во всем округе Нассау. Отвратный гипсовый слепок. По сравнению с тобой я херувим. Воплощение красоты. По сравнению с тобой я головой касаюсь неба. Тебя бы в клетку запереть и в море выбросить. — Она засмеялась, она заплакала. — Ты совсем не такая, как я. Мы даже не принадлежим к одному виду. Ты же не понимаешь, да? Куда тебе понять. Ничего ты не понимаешь, уродливая и тупая. Ты ведь даже не человек, Ханна. Меня это убивает. Ты меня убиваешь. Ты не понимаешь, о чем это говорит, — что он предпочел тебя. Это многое говорит… — Она разомкнула объятия, рука с ножом поднялась — многое говорит о том, что — до уровня их глаз, и он увидел — многое говорит о том, что он, — что они в точности одного роста, что — многое говорит о том, что он чувствует — в каком-то ином времени, в более милосердном мире они могли бы оказаться сестрами — многое говорит о том, что он чувствует ко мне.

В носках он заскользил по деревянному полу, оттолкнулся рукой от подлокотника кресла, и в это мгновение поднял глаза и успел увидеть бессловесный провал лица Ханны и брызнувший вишневый сок.

Эпилог

Семейная терапия

Теперь Джона проводит выходные с родителями. Ему нравится сидеть с новорожденным племянником, которого его мать именует Ангелом, словно так и значится в его свидетельстве о рождении, — вообще-то малыш записан Грэмом Александром Хаузманом. Кейт называет его то Малышом, то (когда непосредственно обращается к нему) Гэ-рэмом, Гууу-рэмом. «Гуу-рэм», — воркует она, щекоча младенческий живот, и младенец улыбается, или пускает газы, или и то и другое одновременно. Гу-гу-рээээм.

Эрих зовет сына Алекс. Он предпочел бы сделать это имя основным в честь своего деда по матери Александра Шлиркампа. В последние месяцы беременности Кейт Эрих развернул кампанию за то, чтобы переставить имена, отодвинуть Грэма на второе место, — если, конечно, нудные разговоры Эриха можно охарактеризовать бравурным словом «кампания». Кейт весело напомнила, что Гретхен имя дал отец, и теперь, по всем правилам, ее очередь. К тому же стоит произнести «Александр Грэм» — и все вспомнят Александра Грэма Белла,[31] а ей ни к чему, чтобы ребенка прозвали «Малышом Беллом» (а ее, о ужас, «мамашей Белл»).

Отец Джоны никак не может взять в толк, зачем нарекать ребенка на один лад, а потом переиначивать его имя. Кроме того, он заметил, что глаза у новорожденного светлым песочным оттенком напоминают хлебцы «Грэм» из непросеянной муки, и с тем большим удовольствием произносит точное — вдвойне точное — имя внука. Джоне он говорит: надо же, кареглазая Кейт и ее сероглазый муж породили мальчика с золотыми глазами. Генетика посложнее будет, чем курс в старших классах, где учат, будто любой вариант фенотипа предсказывается решеткой Паннета. Столько сложных взаимодействий… к тому же, по мере того как ребенок растет, он меняется. У Джоны, к примеру, в первые полгода жизни глаза были голубые, а потом ферменты и белки получили новый приказ и вернули малышу законное наследство — болотно-зеленый цвет. Все это Джона и так знал, но поболтать с отцом было приятно.

Гретхен пока никак не называет братца. Ушла в отказ. Ведет себя так, словно этот вопящий сверток, требующий от ее родителей все больше времени и сил, — лишь временная неприятность, а не серьезное покушение на ее суверенные права. Она посоветовала засунуть его обратно маме в живот. Кейт и посмеялась, и озаботилась: Так с малышами не поступают. С мамочками тоже.

Джона пока еще не определился. Сперва звал племянника по инициалам, Г-А-Х. Потом Грэммэн, но это прозвище легко сокращалось в Грэмма, а далее следовали Грэмбо, Грэмкрача, Конан Граммар, Жан-Клон ван Грам. Пустился болтать со скандинавским акцентом, эдакий шведский шеф-повар: Ja de furden blurden bardy fordy firk. При таком раскладе Грэм сделался Свеном. Когда Кейт пригрозила, что больше не впустит его в дом, Джона стал звать мальчика просто Г. Как дела, Г? Но он сомневался, чтобы этот невыигрышный вариант зацепился надолго.

Эрих считает, что они запутают малыша. Вслух Джона соглашается с ним, но про себя не очень-то из-за этого переживает. Имя — ответственное решение, тут нужно время. От того, как назовешь человека, зависит его образ в твоем сердце.

Страница 42 «Руководства для студентов третьего года обучения».

«Третий год обучения — время эмоционального и духовного роста. Чтобы стать врачом, требуется время: накопление знаний и совершенствование в милосердии приходят с опытом. Студенты узнают о самих себе больше, чем на других академических курсах».

Страница 67 той же Книги:

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ,

или

КАК Я ПЕРЕСТАЛ БЕСПОКОИТЬСЯ И ПОЛЮБИЛ

МЕДИЦИНСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ

В самом деле, кроме шуток, начинается лучшее время вашей жизни. Третий год — вихрь и водоворот, но ведь это так круто! Вспомните, как в универе вы отказывались от вечеринки, потому что долбили органику! Вспомните, как подружка или бойфренд обозвали вас лузером и нашли себе другого, потому что вы вечно сидели дома и зубрили. Вспомните о кредитах, которые вам предстоит выплачивать. Вы пошли на все эти жертвы, чтобы стать врачом. Теперь у вас появился шанс быть врачом — так хватайте же свой шанс. Ясно? Лучше стало?

Мы этого не понимали. Нас тоже тянуло блевать от всего этого. Хорошее в жизни и не оценишь, пока малость не поблюешь.

Зато подумайте вот о чем: четвертый курс — чепуха, а потом ты уже интерн, а потом уж и ординатор… немного времени пройдет, и вы станете полноправным врачом, а вам еще не будет и пятидесяти. Когда-то начинать надо, и почему бы не здесь и сейчас. Не на общем же курсе, когда вы еще не выбрали профессию, и не тогда, когда проходили отбор в медицинский. В первый день первой практики. Добро пожаловать в мир боли и исцеления. Мы прошли через это, пройдете и вы.

Он все еще не прошел через это.

«Рождественские каникулы» — туман сделанных под запись заявлений и официальных выражений сочувствия. Похоже на бесконечные ток-шоу, местная знаменитость на канале новостей: интервью полиции Грейт-Нека, полиции Нью-Йорка, трем помощникам окружного прокурора. Мередит Скотт Ваккаро прочла короткую заметку в «Таймс» — а Джона растет над собой — и позвонила спросить, что случилось. Журналисты стучались в дом его родителей, где отсиживался Джона. Друзья присылали письма. Навестили Вик и Ланс — каждый по отдельности. Несколько попыток выяснить отношения с Джорджем — на крике.

Полгода миновало, а он все еще выбит из колеи, и даже долгожданное облегчение саднит: от того, что стало лучше, становится хуже.

Родители Джоны и администрация HUM уговаривали его передохнуть. Пойдет, мол, на пользу. В тот момент он был слишком разбит, чтобы возразить: пропустив начало второго семестра, он вынужден будет пройти недостающую практику на четвертом курсе, за счет каникул, это ему намного дороже обойдется. И он так и не сдал экзамен по психологии. Его досье будет подозрительно тощим. Не хочется, чтобы на бумаге он выглядел ленивым студентом, который кое-как дополз до выпуска, — после стольких-то лет упорной работы. Ему ведь нужна всего пара дней, чтобы оправиться. Конечно, все будет хорошо, как только отпустит паника, вернется сон, когда Джона перестанет все время видеть перед собой разверстый рот Ханны. Плохой был январь.

Видеозапись событий той ночи находится в распоряжении детектива Лютера ван Воорста, департамент полиции Грейт-Нека. Джона один раз видел эту запись — через неделю после беды приезжал в участок с родителями и Чипом Белзером.

Ван Воорст хотел задать ему вопросы по этой записи.

Если вы в состоянии ее посмотреть.

Я все это живьем видел, напомнил ему Джона.

Пять минут на записи гостиная, не в фокусе, Ив то входит в кадр, то выходит, передвигает мебель. Кинорежиссерша. Потом она ушла наверх.

Зачем она пошла наверх?

Посмотреть на Ханну.

Вы можете объяснить, зачем она хотела видеть Ханну?

Джона сказал: Она ревновала.

Из-за вас?

Подумав, он уточнил: Не знаю, в какой мере это связано со мной.

Детектив хотел выяснить умственное состояние Ханны: можно ли ей предъявить обвинение? Он остановил видеозапись: Уверены, что в состоянии снова это увидеть?

Джона кивнул.

Схватка длилась ровно шесть секунд, и проще всего было истолковать это как акт агрессии со стороны Ханны. Обе схватились за нож. Ив подалась назад, но Джона подумал: на самом деле она тянет на себя Ханну. Лезвие сверкнуло и вошло в шею Ив. Огромный, широкий разрез. Руки Ханны на лезвии. Руки Ив на руках Ханны. Или — наоборот: руки Ив направляют руки Ханны, Ханна — прикрытие, марионетка, реквизит.