Джесс Уолтер – Всё слишком далеко зашло (страница 55)

По словам Лии, пастор Галлен был глубоко потрясен случившимся, но все же не собирался окончательно рвать связи с Армией Вечного Света. Более того, шумиха вокруг событий только подогрела интерес к церкви, прихожан стало больше, а письма от желающих попасть в Бастион начали приходить со всей страны.

Лия отказалась ходить на семейную терапию с мамой и братом. «Он мне не был отцом, – сказала она, – это ваши траблы». Последняя фраза прозвучала особенно странно – всего за пару недель в государственной школе Лия словно заразилась новой манерой речи. А вскоре она прямо сказала Бетани, что больше никогда не пойдет в церковь.

– Я не уверена, что вообще верю в Бога, – призналась она матери.

– Ну, это ожидаемо, – сказала Бетани. – Но если Он все же существует, надеюсь, ты знаешь, что Он продолжает верить в тебя.

Лия закатила глаза, буркнула: «Фу…» – и ушла к себе в комнату читать.

Единственный, с кем Лия могла поговорить по-настоящему, был ее дед – но только если речь шла о книгах. Летом она помогла ему избавиться от сотен старых томов в твердых переплетах, они отвозили их в букинистический магазин в центре и меняли на новые издания. Еще они вместе разобрали с десяток тетрадей и дневников, которые Кинник забрал из своей лачуги в лесу. Однажды, сидя среди открытых разворотов, заполненных многолетними записями, Кинник взглянул на Лию поверх очков и сказал:

– Знаешь, я не думаю, что из этого получится книга.

– Ну, – сказала она, – может, и получится, просто другая.

Это заставило его улыбнуться.

– И какая же?

– Не знаю, – ответила она. – Например, книга о том, что делать, когда мир съехал с катушек.

– Я бы такую прочитал, – сказал Кинник.

Пару недель спустя Лия влетела в дом с вопросом, где дедушка. Оказалось, что в школе ей выдали список чтения для углубленного курса по литературе, и они с Рисом просидели над ним целый час, словно два старика на скачках над билетиком для ставок, обводя кружочками «лошадей», выглядевших многообещающе.

Киннику пришлось перенести две операции, чтобы восстановить разбитое лицо. Ему сделали шинирование челюсти, и он четыре недели питался через трубочку, а еще врачи сказали, что его правый глаз до конца жизни останется ниже левого, провисая в собранной по кусочкам глазнице. Зато Рису очень нравилась его эрготерапевтка, которая показывала ему смешные видео из «ТикТока» и «Инстаграма»[53] и твердила, что смех – лучшее упражнение для лицевых мышц. Вот ради такого и стоит носить в кармане этот карманный генератор тревожных новостей, решил Кинник и помчался домой показывать детям ролики на своем айфоне. «Смотрите, тут собака поет песенку».

Однажды вечером, после ужина, пока дети убирали со стола, Бетани протянула руку и дотронулась до лица Риса – зашитого, скрепленного скобами, заново собранного хирургами.

– Знаешь, мне даже нравится, – сказала она. – Черты стали… ты теперь мягче, что ли.

– Как старая бейсбольная перчатка, – ответил он.

– Как подушка, – сказала она.

– Как пюре.

– Как подтаявшее мороженое.

Иногда по ночам он слышал, как Бетани плачет у себя в комнате, но не решался об этом заговорить. Дистанция между ними сократилась, но он все равно ощущал ее присутствие, ощущал, что Бетани еще не вполне ему доверяет. И было отчего. По вечерам Бетани в одиночестве уходила гулять вдоль реки. Она записалась на йогу за компанию с соседкой Анной и устроилась на полставки преподавать английский как второй язык. Она решила остаться в Спокане – по крайней мере, на время – и собиралась разослать резюме в надежде получить место в школьном округе уже на полную ставку. На ее день рождения Кинник вручил дочери дорогой подарочный сертификат на целый день в спа вместе с Анной – даже с бутылкой шампанского в придачу.

Самым простым решением – и в то же время самым тяжелым – оказалось выставить на продажу овцеводческое ранчо семьи Кинников, которое так и не стало настоящим ранчо. За последние семьдесят пять лет там не паслось ни одной овцы, и сейчас оно больше походило на место преступления, чем на ферму, но Кинник все равно не мог избавиться от чувства утраты. Именно там он заново обрел себя после самого трудного периода своей жизни – во всяком случае, до последних событий. Там остались деревья, по которым он будет скучать, как по старым друзьям, и ясное ночное небо, и сюрреалистический утренний свет, и следы лесных зверей на свежем снегу. Больше всего он жалел, что все это так и не разделила с ним его семья, – он так и видел, как они с Ашером исследуют излучины ручья или как Лия придумывает названия для осенних красок. Но, в конце концов, он выручил за землю неплохие деньги – хотя мог бы получить и больше, не настаивай он на том, чтобы вести сделку самому и включить в договор условие, что участок не должен быть поделен или вырублен под строительство. Избавился он и от своей древней «ауди» и купил подержанную «субару», как у Брайана и Джоани. Он устроился стартером[54] в гольф-клуб у реки и теперь сообщал небольшим группкам пенсионеров, когда выходить на поле, когда стоит «прибавить темп», и напоминал им не оставлять пустые пивные бутылки на стартовых площадках. Это тоже деревья, пытался убедить он себя, стоя на гольф-поле, когда тоска по его лесному убежищу накатывала снова. Это тоже вода.

Несколько раз Кинник ходил пить кофе с Люси, которая все же сумела объяснить Чаку, почему больше не может быть его Гиллиган.

– У него все отлично, – сказала она. – Полностью восстановился, снова работает в юрфирме, встречается с какой-то женщиной, которой много лет назад вернул шкатулку с побрякушками. Говорит, что она ему нравится, потому что «не такая сложная, как я». А я ему: «Вот уж точно не такая!»

Однажды за чашкой кофе Кинник робко завел с Люси разговор о том, что они… ну… может быть… то есть если бы она захотела… могли бы снова… ну… встречаться – только, ну, в более… э-э, романтическом ключе. Люси сделала ему огромное одолжение, не расхохотавшись, пока он, запинаясь, выдавливал все это.

Но, вместо того чтобы рассмеяться, она, похоже, и правда задумалась на мгновение и только потом сказала:

– Рис, знаешь, бывает так: стоишь на кухне, решила налить себе вина, а штопора нихрена нет? Начинаешь шарить по ящикам. И такое ощущение, что сдохнешь, если не откроешь эту долбаную бутылку. Так вот, ты снова и снова лезешь в одни и те же два ящика, разгребаешь все эти овощечистки, терки, консервные ножи, потому что обычно штопор лежит там, и ты уверена, что положила его именно туда, хотя, блядь, уже предельно ясно, что штопора в этих чертовых ящиках нет, но ты все равно продолжаешь их открывать и проверять? В общем, – добавила она, – думаю, мне пора поискать в другом ящике.

Кинник работал на гольф-поле с рассвета до трех часов дня, чтобы успевать забирать детей из школы. Каждый месяц он возил Ашера на юношеский турнир по шахматам в епископальную церковь, с которой они теперь жили по соседству и где бывший боксер Брендон уже официально служил пастором. На первом турнире он познакомил Ашера с мальчиком по имени Абдель, недавно переехавшим сюда из Сирии. Абделю было восемь, и он неважно говорил по-английски, но разделял с Ашером фанатичное увлечением шахматами. Они сыграли вместе три партии, Абдель выиграл две и одну свел к ничьей. Кинник боялся, что внук расстроится, проиграв кому-то младше себя, но тот нисколько не пал духом:

– Ты видел? Он начал с испанской партии, но вообще-то неправильно ее сделал! И к тому же это его народ шахматы придумал. А я его в третий раз почти обыграл! Я реально уже лучше играю!

В отличие от сестры, Ашер решил, что все-таки хочет продолжать ходить в церковь – у него внезапно появилось миллион вопросов о добре и зле, о том, что происходит с душой после смерти, встретится ли он когда-нибудь с отцом, – поэтому по воскресеньям Бетани стала водить его на службу в ту самую унитарианскую церковь, куда когда-то ходила ее мать. Она призналась, что все там слегка пресновато и чересчур эзотерично, но, как она однажды сказала отцу за ужином, «прихожане хотя бы не заявляются в церковь с огнестрелом».

Однажды в субботу вся семья отправилась навестить Кортланда в доме престарелых, но тот был уже настолько плох, что, казалось, узнал только Кинника, и то принял его за собственного отца.

– Прости, папа, – сказал Кортланд.

Кинник погладил старика по морщинистой руке.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты сделал все, что мог.

На следующий день, в ветреное воскресенье октября, Бетани предложила отцу сходить туда, где она развеяла прах Селии.

Рис сразу согласился, и они спустились по мощеной дорожке в ущелье реки Спокан, а потом свернули на грунтовую тропинку, которая вывела их на небольшую поляну у воды. Бетани сказала, что поскольку мама умерла ранней весной, она и не подозревала, что это тихое место с лужайкой и пляжем летом часто привлекает бездомных, которые разбивают тут лагерь. Вот почему, объяснила Бетани отцу, на каждую прогулку она берет с собой пакет для мусора и собирает пустые пивные банки, смятые куски фольги, коробки из-под макарон и фантики.

В тот день мусора оказалось совсем немного, и они быстро его собрали. Бетани протянула Рису почти пустой мешок:

– Дашь мне минутку?

– Конечно, – ответил он.