Джесс Уолтер – Над осевшими могилами (страница 32)
Потом опять легла, но так и не уснула. Встала, надела спортивные штаны и решила прогуляться к реке. Но ее привлекли крики и музыка, слышимые за два квартала, и она пошла на Бурбон-стрит, где влилась в толпу перед заведениями, сулившими эротические зрелища. Может, сработала полицейская выучка пресекать беспорядок? Или причина в нынешнем деле и мысли, занозой сидевшей в голове?
Фатализм проститутки Жаклин породил эту мысль, а безоглядная извращенность маньяка, описанная Кёртисом Блантоном, ее укрепила. Полиция и поп-культура представляли серийных убийц неисправимыми злодеями. Существовал стереотип, который помянул Блантон: холостяки от двадцати четырех до сорока восьми и так далее. В сочетании с другими факторами эти характеристики складывались в монстра, нечто
Хотя и сам стереотип порождал тревожные мысли. От двадцати четырех до сорока восьми? Холостяк? Проблемы с близостью? Комплексы из-за матери? Но любой мужчина мечтает побыть холостяком, сближаться ни с кем не способен и отводит глаза, говоря о матери.
Как там сказала Жаклин? «Мэм, меня от всех мужиков жуть берет». Целый список опасных клиентов, которые кусались, дрались, дергали за волосы и брали силком. И все они просто мужчины, не монстры. Банкиры, продавцы, фермеры и учителя биологии. Возможно, копы и бармены.
Каролина мысленно возвращалась к списку странных клиентов, вспоминая категоричность Блантона: только мужчина поймает серийного убийцу. И тогда неизбежен вывод: серийный убийца – не отклонение, но кульминация мужской фантазии. Может быть, и нет никаких монстров. Может быть, всякий мужчина, листающий «Пентхаус», неизменно вступает на путь, в конце которого кто-то до смерти избивает и балонным ключом насилует женщину. Неудивительно, что Блантон сомневается в полезности Каролины. Если ей не дано воспроизвести фантазию насильника, что она может вообразить? Жертву. Страх. А что в том проку?
Каролина глянула на сборище парней, вперившихся в балкон, – рты приоткрыты, тела напружинены. Появилась новая девушка, которую, похоже, вытолкнули на балкон. Юная, худенькая, в джинсах и майке. Голова свесилась на грудь, тело обмякло. Мужчина вдвое старше ее поддерживал девушку за талию и, ухватив за кисть, ее рукой помахал толпе. Девушка открыла глаза, улыбнулась своему спутнику, но тотчас голова ее опять упала ему на грудь, а глаза закрылись. Мужчина вздернул ее майку и помял маленькие груди. Зрители возликовали. Крики пробудили девушку, она снова улыбнулась мужчине, посмотрела на толпу и опять уронила голову. Парни швырнули бусы, мужчина их подобрал и надел девушке на шею. Потом снова задрал майку и помял груди. Не открывая глаз, девушка чуть ухмыльнулась, голова ее безвольно моталась.
– Покажи ее шахну! – крикнули в толпе. Каролина пошла прочь, но остановилась и посмотрела на парней, перегородивших улицу. Потом вернулась и, решительно растолкав зевак, вошла в дверь под балконом. В баре было битком народу. Раз-другой шлепнув по приставучим рукам, Каролина пробралась в конец зала, к лестнице, перегороженной красным бархатным шнуром. Бугай в деревянном кресле помахал растопыренными пальцами, точно веером:
– Давай глянем.
Каролина стиснула кулаки:
– На что?
– Это мой балкон. – Бугай возвел глаза к потолку и ткнул себя в грудь. – Халтуры народ не потерпит. Покажи, чем богата. – Из коллекции бус на своих коленях он взял одну связку.
Каролина молчала. Мужик потянулся к ее рубашке: – Ну давай. Если уж тут стесняешься, наверху тебе делать нечего.
Каролина оттолкнула его руку и четко, спокойно выговорила:
– Там девушка, которой на вид не больше шестнадцати.
Бугай выпучился на нее.
– А с ней сорокалетний мужчина, который на забаву толпе ее лапает.
Бугай молчал.
– Я полицейский, сейчас не при исполнении обязанностей и надеюсь, что мне не придется их исполнять. Может, я не буду вызывать наряд и мы сами во всем разберемся?
Бугай вздохнул, выбрался из кресла и опустил шнур. По лестнице они поднялись в сумрачный коридор с резными деревянными дверями по обеим сторонам. В конце его маячили силуэты танцующих девиц, с улицы доносились крики.
Привратник неумолчно бубнил:
– Малолеткам сюда ходу нету, точно говорю. У нас с этим строго, мэм, очень строго.
На узком балконе было не протолкнуться. Хмельной народ размахивал пивными кружками и бокалами с дайкири, девицы задирали блузки и ловили бусы, брошенные с улицы. Каролина ввинтилась в толпу, увидела толстушку и ее подругу, но обморочной девушки нигде не было.
Она посмотрела на зевак, сгрудившихся на мостовой. Внизу эти рослые парни казались уверенными в себе крупными самцами, а отсюда их запрокинутые лица выглядели совсем мальчишескими. Каролина отвернулась.
– Здрась! – Тощий очкарик, в умат пьяный, заступил ей дорогу – Как пживате?
Каролина отпихнула его плечом.
– Не вижу никаких малолеток, – буркнул бугай.
Каролина заглянула в коридор:
– Что это за двери?
– Гостиничные номера, мэм.
– У вас есть дежурный ключ?
Бугай криво усмехнулся:
– Если собираетесь шнырять по номерам, тогда вызывайте наряд.
Каролина вернулась на балкон. Толстушка освоила исполнительский стиль подруги и теперь тоже показывала груди поочередно. Каролина цапнула ее за руку, и пышка испуганно обернулась, словно ожидая увидеть свою мамашу.
Перекрывая музыку, Каролина прокричала ей в ухо:
– Тут была девушка! В джинсах и майке! Сильно пьяная, почти в отключке!
Пышка отстранилась, звякнув дешевыми пластмассовыми бусами:
– С ней чё-то случилось?
– Не знаю! Ты видела, как она ушла? С ней был взрослый мужик!
– Они пошли в бар, добавить! – Пышка улыбнулась: – Чтоб была посговорчивей!
Каролина выскочила в коридор. Бугаю вся эта канитель уже изрядно надоела:
– Все путем, мэм?
– Если с девушкой что-нибудь случится, я прикрою вашу лавочку, – на ходу бросила Каролина.
Бугай промолчал и поспешил следом.
На площадке Каролина остановилась и оглядела переполненный бар. Толстые потолочные балки кое-где перекрывали обзор. Каролина спустилась в зал и, проталкиваясь сквозь толпу, осмотрела все столики. Наконец она добралась до кабинки у стены, выходившей на Бурбон-стрит. За столиком сидели две пары, одна из них та, что была на балконе. Сейчас девушка выглядела старше, лет на двадцать пять, а мужчина моложе – тридцать пять, не больше. Оба смеялись, рассказывая друзьям о звездной минуте на балконе. Девушка была увешана бусами. Голова ее пьяно моталась, рот обслюнявился, но она была в полном сознании и вполне совершеннолетняя.
– Я там чуть не шомлела. – Язык ее заплетался. – Муженька мои сишьки давно так не интерешовали!
– Ты же сама захотела пойти, – оправдывался мужчина.
– Я шучу, малыш.
Девушка ткнулась мужу в плечо, и тот ласково поцеловал ее в маковку. Потом заметил Каролину:
– Дорогуша, сделайте нам еще по стаканчику.
Каролина кивнула и вышла из бара. На первом же перекрестке она свернула в тихую улочку и, засунув руки в карманы, побрела мимо ломбардов и книжных лавок, удаляясь от шума и гама Бурбон-стрит. На Французском рынке зашла в ночное «Кафе дю Монд», взяла латте и понемногу успокоилась, раздумывая о ненадежности человеческого восприятия и памяти. Вспомнилось одно давнее дело об ограблении: хозяйка десять минут подробно описывала человека, проникшего в ее дом, полицейский художник нарисовал портрет, и Каролина поняла, что на нем изображен хозяйкин покойный сын, чья фотография стояла на каминной доске. Наверное, одни видят то, что хотят, другие – то, чего боятся.
Из кованого кресла Каролина наблюдала за официантами в засаленных бумажных шляпах. В кафе было человек двадцать. Одни очухивались после доброй выпивки, другие вели серьезную беседу, третьи одиноко сидели с газетой или книгой или что-то черкали в блокноте. Мужчины. Не монстры.
Каролина выпила кофе и потихоньку добрела до пристани у северного берега Миссисипи. Ветерок, старавшийся не обгонять речное течение, чуть помешивал густой воздух. У реки, даже такой широкой и ленивой, Каролине стало хорошо. Пожалуй, здесь и надо провести остаток ночи.
Когда отец ушел из семьи, у матери нарушился сон, а потом возникла тяжелая бессонница. Каролина помнила мамины панические звонки в два ночи. Она даже не успевала сказать «алло», а мать уже стрекотала: извинялась за какую-то давно забытую фразу, хотела обсудить меню праздничной трапезы на двоих, предлагала мужские и женские имена для будущих детей Каролины. Максвелл и Коринна. Блейк и Сандра. Каролина терпеливо слушала мать, которая, исчерпав две-три темы, переходила на телепрограммы и газетные статьи. «Ляг, поспи», – говорила Каролина. «Не могу, слишком устала. – Голос матери полнился маниакальным страданием. – И еще столько всего надо сделать».
После маминой смерти у Каролины тоже началась бессонница. Однажды она проснулась в три ночи – вроде бы звонил телефон. Померещилось, что звонит мать – хочет спросить, можно ли подавать суп в тарелках для пасты, которые она привезла из Генуи, или кому больше подходит имя Трейси, мальчику или девочке. Однако телефон молчал, и Каролине показалось, что она не успела взять трубку.
С тех пор бывали ночи (по меньшей мере, раз в неделю), когда она вообще не смыкала глаз. Все бы ничего, да вот только телефон не звонил, в трубке не раздавался мамин голос. Каролина расхаживала по комнате, что-то записывала или до полного изнеможения гуляла по улицам, готовая обсуждать имена детей, которых никогда не будет, или меню обеда на День труда. И еще, выходит, принять супружескую пару за извращенца и малолетку.