Джесс Уолтер – Гражданин Винс (страница 4)

И тогда Винс представил, что люди на улицах все прошедшие годы тоже произносили: «Банан, яблоко, клубника». Это подтвердило его давнюю догадку: нормальные, обычные люди — школьные учителя, пожарные, бухгалтеры — всего лишь статисты в жизни таких людей, как он. Вот чем ему казалась всегда правильная жизнь — собранием бессмысленных слов и понятий: работа, брак, ипотека, ортодонт, родительский комитет, жилой прицеп на колесах. Как дела? Прекрасно. Как дела? Прекрасно. Какая чудесная погода. Банан, яблоко, клубника. Обжарить, полить, наполнить. Банан, яблоко, клубника.

Но сегодня Винс прислушивается к разговорам завсегдатаев (двое парней собираются на свалку искать посудомоечную машину; один человек советует другому вкладывать деньги в золото; женщина показывает фотографии своих внуков) и думает, что на свалке найдутся пригодные посудомоечные машины, внуки женщины просто прелесть, а золото — надежный вариант для инвестиций. Чтобы вести тихую жизнь, нужно своего рода мужество.

На двери библиотеки на острове Райкерс висел воодушевляющий плакат. На нем было изображено ночное небо, и по низу шли слова: «Человеческое сообщество состоит из миллиардов крошечных огоньков».

Человеческое сообщество… Ночью в больничной палате (лечебный сон похож на действие морфия — холодный и без сновидений) Винс представлял какой-то реальный уголок, город, который он словно мог видеть воочию, как в старых телесериалах «Положись на Бивера» или «Оззи и Гарриет». Город пятидесятых годов, где у всех по два родителя, а дома обнесены забором; где полицейские улыбаются и приподнимают фуражки.

А теперь… вот куда его занесло. Спокан, штат Вашингтон.

Тик домыл посуду и убирает ее. Винс подходит к своему шкафчику и берет книгу в мягкой обложке — он всегда читает в перерывах на кофе, — но на этот раз идет к раковине, кладет книгу, ставит ногу на табурет и закуривает. Смотрит на молодого помощника.

— Хочу тебя спросить, Тик.

От пристального внимания Тику становится не по себе.

— Скажи, сколько мертвых ты знаешь?

Парень делает шаг назад.

Винс отстраняется. Он не это собирался спросить, необязательно. Он снимает ногу с табурета.

— Я не в том смысле, сколько в точности мертвых. Я в том смысле, не приходила ли тебе в голову такая бредовая мысль. Вот сегодня я все думаю о том, сколько мертвых знаю. С тобой такое бывает?

Тик подается вперед с серьезным видом.

— Каждый блядский день, парень. Каждый блядский день!

Никогда не позволяй работе мешать твоим делам. Эти слова могли бы стать девизом Винса, если бы он в них верил. К полудню он заканчивает работу в «Пончик пробудит в вас голод» и закрывает магазин. На улице, в голубом прохладном свете дня ему лучше, хотя он по-прежнему не перестает считать. Это похоже на какую-нибудь дурацкую песенку, от которой не можешь отвязаться. Последнее число — пятьдесят семь (отец Энн Махони). Он идет на юг, пересекает реку и оборачивается через плечо. Наконец поднимается на кирпичное крыльцо магазинчика с нарядной вывеской «Фото на паспорт и сувениры Дага».

Школьник пришел сфотографироваться. Винс садится за прилавок, берет журнал и ждет, пока Даг — тучный Даг с белой бородой и красным лицом, похожий на неудачного отпрыска Санта-Клауса, — закончит подделывать мальчишке удостоверение личности.

— Ну как оно, Винс?

Винс не отвечает, читая статью о новом «Форде-Эскорт», который должен проезжать сорок шесть миль на одном галлоне топлива, зато просторнее «Шеветт». Машины стали такими маленькими и приземистыми. Когда это случилось? Они похожи на коробки для завтраков. Наверное, автомобильным ворам одна морока. Где вы видели коробку для завтрака с четырьмя цилиндрами?

Даг ставит печать на новенькие водительские права, машет ими в воздухе, чтобы высохли, и протягивает мальчику. Берет двадцать долларов за труды.

— Если какой-нибудь бармен заграбастает, скажешь, что получил их в Сиэтле, понял?

Мальчик не может отвести взгляда от новенького документа. Наконец он улыбается — скобки на зубах и полно прыщей. Когда парнишка уходит, Винс кладет журнал на стойку.

— Для меня есть номера? — спрашивает Даг. Он опускает свой обширный зад на табурет у стойки. Винс протягивает ему листок бумаги, исписанный фамилиями и номерами из последней партии украденных кредиток.

Даг проводит пальцем по списку.

— В понедельник нормально?

— Вполне.

Даг наклоняется всем могучим телом, открывает ящик и достает стопку поддельных карточек, сделанных по номерам из прошлой партии Винса.

— Ну и где ты их достал? Не мог же ты свистнуть все номера с карточек в магазине пончиков.

Винс не отвечает.

— Что, так обделывают дела у вас на востоке страны?

Винс не отвечает.

Даг мрачнеет, просматривая номера.

— Черт, парень, ты чего такой нервный?

— Я не нервный.

— Так чего ж не скажешь, где взял номера?

Вопрос задается с деланным безразличием. Винс забирает фальшивые кредитки и протягивает Дагу небольшую пачку купюр.

— Да ладно тебе, — говорит Даг, пересчитывая деньги. — У меня есть право знать.

Винс опускает карточки в карман.

— Слушай, я неплохо представляю себе, как это делается, — продолжает Даг. — Знаешь, я уже полгода не сплю.

— Ладно, — кивает Винс. — Расскажи, как же это делается.

— Ну, ты где-то тыришь кредитки. Переписываешь номера и возвращаешь карточки, чтобы владельцы не подали заявление о пропаже. Я делаю дубликаты. Ты берешь дубликаты моего изготовления, покупаешь по ним всякую дрянь, продаешь эту дрянь, потом сбываешь карточки. Так что тебе платят дважды. Верно?

Винс не отвечает. Поворачивается, чтобы уйти.

— Да ладно тебе, — смеется Даг, — мы же партнеры. Ты что, думаешь, я пойду против тебя?

Винс останавливается и медленно оборачивается.

— Кто-то заставляет тебя пойти против меня?

Даг расправляет плечи.

— Ты это о чем?

— Это ты о чем?

— Я вообще ни о чем. Господи! Расслабься, Винс. Что ты как параноик?

Опять это слово. Винс молча смотрит на него и уходит. Заглядывает в магазин через витрину. Губы Дага беззвучно произносят: «Параноик».

Был в той жизни один старик по имени Мейер, державший магазин запчастей. На работу он брал только недавно прибывших иммигрантов из Вьетнама, потому что им можно меньше платить и, по утверждению Мейера, они еще недостаточно освоились в Америке, чтобы подставить его. Любил сиживать в своем большом кресле-качалке, пока мальчишки-вьетнамцы угоняли для него машины, разбирали их на запчасти и растаскивали по всему Нью-Джерси. Платил он им с гулькин нос. И вот однажды Мейер просто исчез. А уже на следующий день какой-то пожилой вьетнамец управлял автомагазином и сидел в кресле-качалке. Тут есть мораль — что-то насчет высокомерия. Или кресел-качалок. Так, сколько набежало? Пятьдесят восемь?

Винс Камден везде ходит пешком. За два года он так и не привык к машинам. Здесь все ездят, даже женщины. В этом городе пять парней приезжают в бар на пяти машинах, пьют пиво, садятся в свои пять машин и едут в следующий бар, который в трех домах от первого. Это не просто расточительность. Это варварство. Люди говорят, что в Спокане суровые зимы — нечто среднее между северным Нью-Йорком и Плутоном. Но если не считать несколько городов Флориды и Калифорнии, погода везде хреновая. Или слишком жарко, или слишком холодно, или слишком влажно, или еще что-то слишком. Нет, даже по морозу Винс предпочитал ходить пешком. Как сейчас — удаляясь от магазина Дага в центр города, который маячит впереди: несколько новеньких панельных двадцатиэтажек из стекла и стали, окруженных кирпичными и каменными пеньками. Ему нравится смотреть на эту группу зданий издали — представлять себе карнизы и колонны. Воображение заполняет пробелы.

Винс останавливается у маленькой закусочной, заказывает кофе и сидит один за столиком, глядя в окно и покусывая ноготь большого пальца. Дважды за день это слово. Параноик. Но как можно понять, параноик ли ты, если беспокойство о том, что ты параноик, и есть симптом паранойи? Дело не в том, что Даг спросил, откуда берутся кредитки, вовсе не обязательно, и не в том, что Лен явился на два дня раньше, — хотя каждое из этих событий само по себе может вызвать подозрение. Дело в ощущении, которое не отпускает Винса с тех пор, как он проснулся: будто тебя пасут, и твое время пришло. А что если смерть где-то рядом, в какой-то определенной точке, ждет, когда ты пройдешь под ней, как под пианино, подвешенным над тротуаром? Он чувствует себя шахматной фигурой, выдвинувшимся без защиты конем, за которым по всей доске гоняются пешки противника. Он уворачивается от пешек, но ощущает присутствие других фигур, более крупных, более значительных — в одном, двух, трех ходах от него. Через минуту Винс идет к телефону-автомату у входа и бросает в него монету в двадцать пять центов. Набирает номер.

— Привет. Он на месте?

Ждет.

— Это Винс. Не хочешь поиграть в шахматы?

Слушает.

— Да ладно тебе. Зачем так сложно?

Слушает.

— Господи. Хорошо, хорошо… Это двадцать четыре четырнадцать. Мне нужно пройти. Туда. Так нормально?

Слушает.

— Мне нужно увидеться с тобой. Сегодня.

Слушает.

— Ну конечно, срочное дело. А ты что подумал?

Он вешает трубку, возвращается к столику и допивает кофе. Застегивает ветровку и выходит на улицу. Идет, наклонив голову, в сторону центра города. Холодно и солнечно, и это сочетание почему-то будоражит его. Он делает глубокий вдох через нос и переходит на полоску черной авеню, убегающую к центру среди голых тощих деревьев. Город по-своему красив. Не архитектурой, а своими контрастами: тусклые вспышки стиля на фоне грозных холмов и городских деревьев, и через все это лезвием проходит река. Природа, почти окультуренная тоннами бетона, асфальта и кирпича. Настоящий город. Винс идет, не оглядываясь, что для него нетипично.