Джесс Лури – Зверь в тени (страница 38)
Смех Бет перешел в хохот – безудержный, торжествующий и лишь слегка пронзительный.
Глава 33
Я застыла на месте, по рукам побежали мурашки страха.
Мне почудилось, что я услышала над головой смех, а потом голоса. Но стоило мне замереть, и все звуки стихли. Наверное, это призраки в дальнем конце Пэнтауна – в той зловещей его части, где жил Нильсон, – ожили, как обитатели «дома с привидениями». «Не трусь! Иначе ты не доберешься туда, куда решила дойти», – скомандовала себе я.
И все-таки я вжалась в одну из ниш напротив двери, чтобы успокоить нервы. Этот закуток и сам казался призрачным фантомом призрачного фундамента дома, который так и не был построен. Какой бы грандиозный комплекс получился и вверху, и внизу, если бы мечта Пэндольфо осуществилась. Но этому не суждено было случиться. Сент-Клауд был гранитным городом – практичным и приземленным. Он был построен не для того, чтобы взмыть ввысь, став площадкой для амбициозных проектов.
Я успела досчитать до ста, пока пульс пришел в норму.
Смех больше не слышался. Пэнтаун спал.
Я пошла дальше; у двери Анта я остановилась и приложила к ней ухо, мысленно заверяя себя, что никто из-за нее не выскочит. Так же я поступила и у двери Питтов. А потом продолжила свой путь к той двери, которую считала входом в подвал дома Нильсона. В этом конце тоннеля воздух был более плотным и грязным. Темнота поглотила лучик моего фонарика, разинула зев, жадно подбираясь ко мне. Я направила фонарик вниз и, следуя за желтым кружком на земле, начала считать двери, пока не достигла той, что открыла Джуни.
Хотя нет, неправильно. Пандора выпустила в мир зло. А мы не давали воли злым силам. Мы лишь случайно стали свидетелями того плохого, что уже творилось за этой дверью. Рука потянулась к груди, прижалась к тому месту, где в тот раз находилась нашивка с надписью «ТАФТ». Я почти увидела, как заскользили по ней вспышки стробоскопов, высвечивая имя.
Но шериф Нильсон не пришел за Брендой.
Только за Морин.
Я приложила ухо к тяжелой деревянной двери, чуть ниже высеченной буквы «Н». И услышала тишину – такую глубокую, как будто все вокруг утратило способность звучать, такую же древнюю, как океан.
Сработало!
Ключ скользнул в замочную скважину, провернулся и отомкнул язычок запирающего механизма.
Я повернула ручку; внутри все затрепетало, на тыльной стороне шеи вздыбились волоски.
Когда дверь открылась, мне в нос ударил запах дома – ливера и репчатого лука, кофе и ароматного табака для сигар, а еще мускусный запах мужчины. Затаив дыхание и предельно сосредоточившись, я переступила порог, вошла в подвал, обшитый филенчатыми панелями, закрыла за собой дверь и прислонилась к ее полотну. Глаза довольно быстро привыкли к мраку и различили предметы: кушетку, оружейный шкаф, напольный телевизор, застывший на коротких, толстых ножках, как присевший к земле бульдог, музыкальный проигрыватель со стопкой альбомов рядышком. На дальней стене, у которой стояли те трое мужчин, висели полки, тогда скрытые от моих глаз их торсами.
В горле встал комок: там, у той стены, эти мужчины пользовали Морин.
И впервые с того дня, когда ее нашли, я допустила, что она могла покончить с собой. Но даже если так, хозяин этого дома нес ответственность за ее самоубийство. Морин была совсем юной девушкой. Ей бы жить да жить…
Мое внимание привлекла фотография в рамке, размером двадцать на двадцать пять сантиметров, стоявшая на верхней крышке телевизора. Я направила на нее луч фонарика, мысленно молясь, чтобы это оказался личный снимок, а не художественная фотография.
И вздрогнула при виде ухмылки Джерома Нильсона.
Глава 34
Это было официальное фото шерифа, точно такое же висело в здании суда. «Интересно, оно стояло здесь, на телевизоре, в ту ночь или у Нильсона хватило порядочности убрать его перед тем, как домогаться моей подруги?» Меня передернуло от стыда и гнева, ведь это было именно домогательство – Морин едва исполнилось шестнадцать.
Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, я поводила фонариком по комнате. Отец рассказывал мне о разных типах преступников, а шериф Нильсон именно им и был. Преступником. Человеком с большим самомнением, как охарактеризовал бы его отец, если бы узнал, что шериф выставил свое фото. Преступников с большим самомнением было легче поймать, потому что они считали себя необоримыми и неуловимыми.
И из-за этого совершали глупые ошибки.
Я должна была изобличить Нильсона и предоставить отцу свидетельства того, что он сделал с Морин, или хотя бы доказательство того, что она была в его подвале.
Тогда бы папа мне поверил.
Навострив слух (вдруг сверху донеслись бы какие-то звуки), я начала обследовать каждый сантиметр преступного логова. Заглянула в конверты с пластинками, обшарила углы полок, приподняла подушки с дивана и засунула руки в зазоры между его половинками и подлокотниками, даже вскрыла рамку с фотографией шерифа, чтобы посмотреть, не спрятал ли он что-нибудь под подложкой.
Ничего…
Я проверила дверь в тоннель; мне надо было убедиться, что замок не защелкнулся, – на случай вынужденного поспешного бегства. А затем на цыпочках прокралась к подсобке. Мне осталось обследовать ее или подняться наверх, чего мне совершенно не хотелось делать, когда Нильсон был дома. А я предполагала, что он дома.
В кладовке шерифа я обнаружила аппарат для смягчения воды, водонагреватель, электропечку (такую же, как у нас) и пару стопок картонных коробок для документов. Всего коробок десять. Ни одна из них не была маркирована. Поглядывая на дверь, которую я оставила приоткрытой, и темную лестницу, ведущую наверх, я сняла верхнюю коробку.
В ней хранились рождественские украшения и елочные игрушки.
Такое содержимое породило у меня несколько вопросов. Почему шериф не был женат? Был ли женат раньше? И если да, что сталось с его женой? Он развелся или овдовел?
Во второй коробке я обнаружила почту. В четырех других хранились папки, подобные тем, что отец проносил прямо в свой кабинет – единственное место в нашем доме, куда нам с Джуни входить запрещалось. Я пролистала эти папки, но, не узнав ни одного имени, убрала обратно в коробки, постаравшись уложить так, как они лежали.
Скрип над головой заставил меня замереть. Я прислушалась, глаза заметались между лестницей и дверью, дверью и лестницей, лестницей и дверью…
Звук не повторился.
Выдохнув, я протянула руки к верхней коробке во второй стопке, сняла ее и поставила на пол. Она была тяжелее, чем коробка с рождественскими украшениями, но легче, чем коробки с папками.
Сняв крышку, я посветила внутрь фонариком.
И встретилась взглядом с Эдом Годо на черно-белом снимке.
Сердце бешено заколотилось.
Вид у Эда был сердитым, волосы коротко стрижены; не прикрытые напомаженными прядями глаза казались бездонными – две дыры, проткнутые в лице.
Я села на пол, скрестив ноги, и зажала зубами фонарик, чтобы высвободить обе руки. Фото было приколото скрепкой к папке с делом Эда. Он действительно служил в армии, как рассказывал нам.
«Я перенял эту привычку в Джорджии, когда служил. Защищает зубы от кариеса. Лучше запивать анальгетик, чем пить эту мерзкую колу».
По истечении срока службы Эд с почестями демобилизовался. Судя по списку мелких преступлений, которые он совершил на гражданке, Эд прокладывал себе воровством путь по Восточному побережью, пока не оказался в Миннесоте. Официальных документов, свидетельствовавших о предъявлении ему обвинений по прибытии в Миннесоту, в папке не было, но я нашла нечеткую копию под копирку одной рукописной записки; в ней говорилось, что Эд находился под наблюдением за насильственные действия. Я пробежала бумагу глазами, но подробностей, о которых умолчал отец, не нашла. Эда подозревали в убийстве официантки в Сент-Поле, но два десятка его приятелей подтвердили под присягой, что он всю ночь провел с ними, а на месте преступления не нашли никаких улик.
Я перелистнула страницу, но больше никакой информации не было. Я покопалась в файлах, заново перечитала кое-что, но ничего нового не узнала. Начав укладывать бумаги в прежнем порядке, я обнаружила на дне коробки конверты из оберточной бумаги. Развязав тесьму, туго стягивавшую первый конверт, я сунула руку внутрь: пальцы нащупали острые уголки прямоугольников. Я вытащила блестящие, сделанные полароидом снимки, положила на колени и стала рассматривать.
На миг в глазах потемнело; губы вокруг фонарика пересохли. Дрожащей рукой я извлекла его изо рта. И вновь сосредоточила взгляд на снимках. Это были фотографии обнаженных девушек. Все они были юные, некоторые даже моложе Морин, настолько юные, что их лобки еще не поросли волосиками. На многих снимках были только тела, головы не попали в кадры из-за малого угла обзора камеры. Перебирая фотографии, я переворачивала каждую из них. На обороте были проставлены только даты; некоторые снимки восходили аж к 1971 году. Глаза снова затуманились; я поняла, что расплакалась. Это были не полицейские фото, по крайней мере не все из них. На этих был отчетливо виден яблочно-зеленый ворсистый ковролин шерифа Нильсона.