Джесс Лури – Зверь в тени (страница 35)

Я подавила прилив гнева. Никакой предсмертной записки найтись не могло, потому что Морин себя не убивала. И в любом случае копу не мешало прибраться после такого беспардонного обыска. Я быстро застелила постель, уложила на нее миссис Хансен и накрыла любимой простыней Морин, с узором из лимонов и малины. А потом гладила ее по голове до тех пор, пока женщина не успокоилась (точно так же, как поступала с мамой). Когда веки миссис Хансен стали смыкаться, а дыхание выровнялось, я приступила к уборке – так тихо, как только могла. Не велико дело, да только ничего другого мне в голову не пришло.

Прибравшись в комнате, я встала около хозяйки на колени – как при молении.

Глаза миссис Хансен были открыты.

Я вздрогнула так, словно меня током ударило. Мать так походила на дочь, лежавшую на носилках! Лицо опухшее, глаза пустые, ничего не видящие…

А потом миссис Хансен закрыла глаза, но ее дыхание не прервалось. По-видимому, глаза открылись у нее рефлексивно. А сама она даже не просыпалась.

Чуть позже, уже дома, на нашей кухне, я предалась удручающим мыслям.

Я знала, что Морин не убивала себя.

И все же шериф Нильсон послал полицейского произвести обыск в ее комнате.

Причин тому могло быть только две. Либо Нильсон действительно верил в самоубийство Морин и боялся оказаться упомянутым в ее предсмертной записке. Либо он знал, что Морин не покончила с собой, и хотел, чтобы его человек – скорее всего, один из тех двух мужчин, что находились с ним в подвале той ночью, – уничтожил все свидетельства их связи с Морин.

Я все еще сомневалась в том, что подвал, в котором мы видели Морин, находился в доме шерифа. Я была почти уверена в этом, но не на все сто процентов.

И желание докопаться до правды изводило меня.

Я снова задумалась – а не попросить ли мне Бренду или Клода спуститься со мной вместе в тоннели, дойти до той двери, которую открыла Джуни, и выяснить, наконец, что за ней находилось. Мне не следовало это делать в одиночку, но мне также не хотелось подвергать друзей опасности. Если Морин убили за то, что она делала в том подвале, а потом перевернули в ее спальне все вверх дном в поисках улик (одной из которых – в виде дневника – завладела я), тогда то, что я собралась предпринять, было очень и очень опасно.

Вот в этот-то момент я поняла: был лишь один человек, которому я могла полностью довериться, рассказать все без утайки.

Тот, кто мог меня защитить.

Мой отец.

Теперь, когда Морин была мертва, необходимость оберегать ее репутацию отпала. Я могла поделиться с отцом увиденным. Осознание того, что мне не нужно было возвращаться в тоннели, прокрадываться в тот злосчастный подвал, пронзило меня как удар молнии. «Решено! Я расскажу отцу все, и о трех мужчинах, и о браслете, и о послании, найденном в дневнике Морин, и о тех жутких вещах, которые она в нем описывала и которые делала в том мерзком подвале…» Мое лицо запылало при мысли о том, что все это придется говорить отцу. Но какой у меня был выбор?

На ужин я запекла кассероль и даже приготовила на десерт клубничное желе. Я готовила на четверых, но мать так и не вышла из своей комнаты, а отец не явился домой. Мы с Джуни потренировали перед зеркалом улыбки, хотя мое лицо больше походило на хэллоуинскую маску. Потом я навела порядок в кухне, даже вымыла холодильник внутри, приготовила для мамы ванну, снова уложила ее в постель, поднялась в комнату Джуни – пожелать сестре «Спокойной ночи».

И, усевшись на диван, уставилась на входную дверь.

Эмоциональное облегчение от того, что мне не нужно было примерять на себя роль детектива-одиночки, было неописуемым.

Я не сомневалась в том, что отец, выслушав мой рассказ, сразу поймет: это не был суицид.

Да, жители Пэнтауна старались действовать самостоятельно. Но самостоятельно не означало – без родителей.

Глава 31

Меня пробудило завывание телефона.

Нам кто-то звонил? Влекомая незримой силой, я медленно потащилась на кухню. «А что, отец еще не вернулся домой или уже ушел?» Дезориентированная дремой на диване, я пребывала не в духе, но головой сознавала: нельзя допускать, чтобы спаренный телефон долго трезвонил, это было невежливо по отношению к соседям.

Телефон замолк, как только я вошла в кухню. Но тут же зазвонил снова: три длинных гудка, один короткий. Я сняла трубку:

– Алло?

– Хизер?

Я прислонилась к стене. Часы над камином показывали 07:37 утра. Даже не верилось, что я проспала в гостиной всю ночь.

– Привет, Бренда. Что стряслось?

Вчерашняя тревога еще не завладела мной с полной силой. Потянув за собой провод, я побрела к порогу, отделявшему кухню от гостиной. Ни наверху, ни на первом этаже не раздавалось никаких звуков. Похоже, родители и Джуни еще не проснулись. Но почему отец еще спал? Ему ведь надо было к восьми на работу.

– Мне страшно. – Натянутый как струна голос Бренды вернул меня к разговору. – А что, если и с нами случится то же, что произошло с Морин?

Правила общения по спаренному телефону, пусть никем и никогда не озвученные, были жесткими, как свод законов. Ты мог сплетничать и рассуждать о чем-то скандальном, не упоминая никаких конкретных деталей, которые можно было использовать против другого, обсуждаемого человека.

– Не случится. Не должно. Мы же не занимались тем, что делала Морин.

– На рубашке была моя фамилия, Хизер.

Я моргнула, смахнула сухие корочки из уголка глаза:

– Что-что?

– Ты надела рубашку Джерри, Хизер. Его фамилия на нашивке на груди. Моя фамилия. Тафт. Любой… любой человек в том… в той комнате, оглянувшись, мог его увидеть. Он его видел!

Он. Джером Нильсон.

– Ты уверена?

– Да, – слово вылетело пулей под давлением страха, уже плохо контролируемого Брендой.

– Я хочу рассказать все отцу. Как ты смотришь на это, подруга? Мы должны раскрыть правду. Самое важное сейчас – справедливость. – Слово «справедливость» прозвучало напыщенно. Абстрактное, но важное понятие. Как «репутация» для человека, до поры до времени.

Несколько секунд Бренда хранила молчание. Сверху донесся шум слива воды в туалете. Джуни так рано не вставала. Должно быть, ей настолько сильно захотелось писать, что стало не до сна.

– Ладно, рассказывай, – выдавила, наконец, Бренда.

– Договорились, – сказала я.

Если отец вернулся домой этой ночью – а он должен был, где еще он мог заночевать? – значит, он зашел в дом и вышел из него на цыпочках. Мама лежала в постели одна, Джуни, свернувшись калачиком, посапывала в своей. Я зачесала волосы вперед, надела последние чистые трусики (я так и не нашла времени на великую стирку), бюстгальтер, шорты и футболку, перекусила наспех тостами и оседлала велосипед.

Я не справилась бы с этим в одиночку. Шерлок Холмс из меня не получился. Одно дело – смотреть детективные сериалы, и совсем другое – самой пытаться что-то выведать. Хорошо, что отец был одним из высокопоставленных сотрудников правоохранительных органов. Плохо было то, что он дружил с шерифом Нильсоном. Это могло усложнить все дело, но мой папа всегда поступал правильно, по чести и справедливости.

Всегда.

Я заперла велосипед перед административным зданием округа Стернс и пошагала к отцовскому кабинету. Между лопатками кольнуло, но моя нервозность чуть ослабла, когда папина секретарша по-доброму улыбнулась мне и жестом руки пригласила зайти. Мой наряд – шорты с футболкой – были столь же неуместны в таком месте, как и бальное платье; я ощутила это, пока шагала по пушистому, невероятно мягкому ковру к двери из красного дерева.

– Заходите.

В кабинете отца пахло кожей, деревом и его лосьоном после бритья. Прежде, бывая здесь, я всегда испытывала благоговейный трепет среди книжных стеллажей, закрывавших все стены. И ощущала благоговейный страх перед массивным рабочим столом папы, доминировавшим в пространстве, – таким же огромным, как холодильник, и такого же густого, насыщенного цвета, как дверь. Но сейчас я едва их заметила. Отец, сидя за столом, что-то читал. И поднял глаза, лишь когда я приблизилась.

– Хизер! – Удивление на его лице сменилось радостью, а ее быстро заместила тревога: – С мамой все в порядке?

– Да, – сказала я, прикрыв за собой дверь. – С ней все хорошо. И с Джуни тоже.

Папа кивнул. Он хотел было встать и уже приподнялся, но снова опустился в кресло. Потом снял телефонную трубку, нажал на кнопку величиной с кусочек сахара и велел Мэри в приемной ни с кем его не соединять.

– Только не говори мне, что ты здесь, потому что соскучилась по своему старику, – Отец провел рукой по голове. «И давно у него на висках седина?» Я вспомнила, как папа шутил по поводу пары седых волосков, но разве это было не в прошлом месяце? Красные пятнышки на лбу отца сигналили о том, что его хронический дерматоз с благозвучным, ассоциирующимся с прекраснейшим из цветов названием розацеа, опять обострился. «Надо будет напомнить ему, чтобы начал пользоваться мазью», – подумала я, а вслух заявила:

– Я хочу поговорить о Морин.

Отец опустил голову. Похоже, он тяжело переживал смерть моей подруги.

Смерть…

Сделав глубокий неровный вдох, я продолжила:

– Морин себя не убивала, папа. Она лишь делала кое-что плохое.

Отец выпрямился; все его внимание сосредоточилось на мне.

Я почти струсила, но быстро собралась с духом и задала вопрос:

– Каким был в школе шериф Нильсон?