Джесс Лури – Похищенные (страница 21)
Когда Фрэнк забирает меня в конце дня, он не говорит ни слова. Мы складываем стол и скатерть, собираем тыкву и кукол из кукурузной шелухи, которых не удалось продать, и возвращаемся на ферму. Думаю, он почувствовал запах шоколада или моей вины, но мне каким-то чудом удается добраться до общежития незаметно для него. Там я кладу шоколадный батончик (он называется «Сникерс», и разве это не самое волшебное название?) под подушку.
Мне удается пережить ужин, мытье посуды, подготовку ко сну и за несколько минут до отбоя торжественно и молча вынуть шоколадный батончик из-под подушки, чтобы поделиться им с Сестрами, дав каждой по кусочку. Последний кусочек я оставляю себе, позволив ему таять на языке.
Это слаще, чем рай.
Но еще прекраснее вкуса – улыбки на лицах моих Сестер, когда они несут в свой сон аромат шоколада. Я верю, пока сворачиваю обертку что мне тоже будут сниться сладкие сны.
Я намерена встать пораньше, бросить фантик в костер и завалить бревнами, чтобы Фрэнк никогда не узнал о моем преступлении.
Но я совершила ужасную ошибку.
Я была так взволнована «Сникерсом», так хотела узнать, не уступает ли запаху его вкус, так рада поделиться с Сестрами моим сокровищем, что забыла об одном из самых грязных трюков Фрэнка: шпионить за нами.
С тех пор как Корделия пыталась сбежать, иногда он прячется в нашей спальне, чтобы услышать, говорим ли мы о нем, прячется за мешками с мукой в кладовке, чтобы застать нас врасплох, когда мы съедаем больше, чем нам положено, задерживается за окном ванной, чтобы прислушаться, не проводим ли мы слишком много времени обнаженными.
Если он кого-то поймает, наказание будет страшным.
И этой ночью он под моей кроватью.
Я с ужасом наблюдаю, как его рука выскальзывает из-под моего длинного одеяла, как только я кладу обертку на пол. Чувствую, как расслабляются мои кишки, когда его лицо багровеет от ярости.
– Ты смеешь загрязнять чистоту этого пространства?! – ревет он, выпрямляясь во весь рост, страшный великан. За один только мусор можно было бы отделаться голым наказанием, может быть, изгнанием, но тут он нюхает обертку и читает, что на ней написано. Его глаза начинают сверкать. Он хватает меня за воротник и с криками выгоняет пинками из общежития. Я поднимаю такой шум, что Матушки выбегают из своего дома, Братья – из своего. Кажется, я слышу, как Сестры кричат ему, чтобы он остановился.
Я хочу верить, что они кричат.
Чем отчаяннее я дерусь, тем крепче меня держит Фрэнк. Я чувствую такую ярость, что не сразу осознаю, куда он идет – а идет он к загону для лошадей, к корыту с водой, в котором он нас крестит. Иначе говоря, держит детей и Матушек под водой, пока они не умрут.
При виде корыта я обмякаю.
Умоляю, чтобы он сохранил мне жизнь.
Клянусь, я сделаю все.
Я буду носить черное всю оставшуюся жизнь, больше никогда не переступлю черту, только, пожалуйста, не крести меня.
Фрэнк молчит, держа меня под полной луной за воротник рубашки. Его молчание страшнее всего, что он может сказать.
Наконец он бросает меня в грязь и уходит в лес.
Я не знаю, что меня спасло, а это значит, что я никогда не смогу быть в безопасности.
Глава 23
Я стала видеть осознанные сны примерно через год после моего несостоявшегося крещения. Поначалу я думала, что это просто кошмары. Ужасные, душераздирающие кошмары, мучившие меня так сильно, что я всерьез думала покончить с собой, лишь бы они прекратились. Но спустя несколько месяцев после того, как Фрэнка арестовали и нас всех выгнали с фермы, я, не то пьяная, не то под кайфом – тогда я постоянно была либо в том, либо в другом состоянии, либо и в том и в другом, – покупала пачку сигарет, когда мое внимание привлекло лицо в телевизоре, висевшем у меня над головой.
Это был человек, о котором мне снились кошмары уже несколько недель. Его арестовали за торговлю людьми в целях сексуальной эксплуатации. То, что он с ними делал, я видела в своих сновидениях.
Глядя, как его уводят в наручниках, я разрыдалась от облегчения прямо посреди заправки. У меня не было галлюцинаций. Пока я спала, я была свидетелем того, как
Это означало, что монстров можно остановить.
Я в рекордно короткие сроки сдала экзамены и подала заявление на программу криминологии Университета Миннесоты.
Именно там я узнала, что окружающая среда становится историей. История становится расследованием. Наша преподавательница, доктор Макферсон, в первый же день рассказала нам о детективе, который записывал все, что видел, слышал и чувствовал, подъезжая к месту преступления. Запах цветущей вишни. Лай собаки. Капли росы на лужайке перед бунгало, в котором находились два тела: мужчине были нанесены семнадцать ножевых ранений, женщине – двадцать четыре.
Осматривая дом, детектив тоже записывал все увиденное. Ключи в фиолетовой ключнице в виде шлема викингов, лежавшей на металлической тарелке рядом с входной дверью. Опрокинутый столик со стеклянной столешницей, журналы под ним. Приторно-сладкий запах крови. По словам доктора Макферсон, следователь, впервые прибывший на место происшествия, должен выступить в качестве наблюдателя. Это единственное, что нужно сделать, и тот человек отметил все детали, независимо от того, насколько несущественными они могли показаться.
Дело раскрыла деталь, связанная с росой. Главный подозреваемый утверждал, что пришел в бунгало рано утром, чтобы снять показания счетчика, пробрался по траве, услышал шум внутри и вызвал полицию. Но детектив не заметил покрытых росой следов.
Этого было достаточно. Подозреваемый раскололся. У него был роман с этой женщиной, и в приступе ревности он убил их с мужем.
Окружающая среда становится историей. История становится расследованием.
Стоя на опушке мрачного леса, поглотившего Эмбер Кайнд и Лили Ларсен, я любовалась высокими деревьями и папоротниками, их пышностью и густотой, их первобытностью, которую пока не разрушила близость к Миннеаполису. Застройщикам еще предстояло захватить эти пышные леса, нарезать прохладную землю на квадратные участки в шесть миль, разрекламировать вид на ручей горожанам, которые хотят скрыться от городской суеты и давки.
Но чем дольше я стояла на опушке леса, тем больше начинала понимать, почему их оставили нетронутыми. Было в них что-то пугающее, беспокоящее, что-то, что кололо мое тело, окутывало зловонием обнаженную шею. Запах мертвых животных? Но предупреждение, которое я слышала, было глубже, было еще первобытнее.
Обернувшись, я обвела глазами улицу за спиной – бездушные дома, блестящие машины, уходившие вдаль телефонные столбы. Дикие леса были слишком близки к этому ухоженному миру. Что-то тревожное обитало на границе между мирами. Мне вспомнилось то место в районе Северной петли, где была заживо похоронена недавняя жертва убийства: дикая путаница сорняков и гравия посреди гладкости и блеска большого города.
Я сфотографировала вид на улицу и вид на деревья, включила дистанционный сканер на телефоне и вошла в лес.
Запах суглинка был сильным, древним и удушливым. Запах открыл дверь в комнату, о которой я забыла, полную удивительно счастливых детских воспоминаний. Из книг, поездок в город и тех двух месяцев, что нам разрешали ходить в школу, мы знали, что не все живут так, как мы, обитатели фермы Фрэнка, что другие дети не спят в общей комнате по двенадцать человек, что о них заботятся родители, а не команда женщин, которых зовут Матушками и которые постоянно меняются. Что других не учат шить одежду раньше, чем они освоят алфавит. Что их отцы – не то же самое, что Фрэнк.
Но мы были детьми, играли и смеялись. Когда мы заканчивали работу пораньше, нам разрешали поиграть в прятки в лесу. Мы собирали хворост или выкапывали дикий лук и сочиняли истории о лучниках и принцах.
В этом лесу было что-то зловещее, но в нем было и то сказочное волшебство, которое я уже в детстве начинала чувствовать.
Проходившая через него дорога заросла. Это наводило на мысль, что все, кто жил на той стороне тупика, переехали. Но ручей всегда манит детей, так что где-то поблизости должна была проходить другая тропа. Это могло бы объяснить, почему здесь можно было, не привлекая внимания, похитить девочек.
Поношенные «адидасы» Ру Ларсен обнаружили в пятидесяти двух метрах от леса, по другую сторону от огромного дуба. Их положили рядом с деревом так аккуратно, как если бы девочка сняла обувь в гостях. Почему Ру решила разуться, тоже оставалось загадкой. Ей кто-то велел? Или она, предвкушая купание, сняла кроссовки почти за двести метров до ручья, а потом, увидев опасность, забыла о них и рванула прочь? Но Кэрол Джонсон ясно дала понять, что Ру была не в том состоянии, чтобы бежать. Она была ошарашена и неподвижна, как будто ее перенес из одного места в другое какой-то инопланетный луч.
Телефон сообщил, что я прошла пятьдесят три метра. Я стояла на небольшой поляне или, вернее, широком участке бывшей тропы. В отверстие в основании массивного дуба был кем-то засунут яркий букет пластиковых цветов. Здесь было темно, поэтому я провела фонариком телефона по лесной подстилке, прежде чем подойти к цветам. Села на корточки, подсветила их снизу. Дерево умерло какое-то время назад. На букете не было никаких надписей, никаких указаний на то, почему и кем он был здесь поставлен.