Джесс Лури – Когда деревья молчат (страница 7)

Он потянулся в холодильник, достал две влажные бутылки с содовой, одну сливовую, как тёмная ночь, а вторую ярко-красную, как мараска[5], и сорвал с них крышки открывашкой, лежавшей под стойкой. Я сглотнула подступающую слюну. Бармен поставил обе бутылки на стойку. Я шагнула вперед и потянулась за своей, уже почти ощущая сладкую виноградную воду, чувствуя, как она скользит по моему горлу и наполняет мой желудок.

Я уже почти взяла бутылку в руки, когда бармен обратился прямо ко мне.

– В бар нельзя детям, – проворчал он.

От этих слов жар мгновенно прилил к моему лицу, как от пощечины. Я взглянула на папу, но он уже наклонялся к сержанту Бауэру так близко, как будто вот-вот поцелует его в ухо. Я ждала, что кто-нибудь вышвырнет нас с Сефи из «Малыша Джона», с того самого момента, как мы впервые вошли внутрь. Это отчасти и было причиной восторга, вызываемого этим местом. Но я не хотела, чтобы этот момент наступил, и уж точно не была готова к тому, какой маленькой я в этот момент почувствую себя.

Бармен, казалось, старался не улыбаться, но вовсе не от хорошего настроения. Он знал, что ведет себя грубо, сначала открыв бутылки и уже потом сказав, что мы не можем их взять. Я не могла взять эту виноградную газировку, уж точно не после того, как он ударил меня своими словами. Это было бы попрошайничеством. Мы стояли лицом к лицу, он и я, и мы могли бы смотреть друг другу в глаза вечно, если бы Сефи не протянула руку и не схватила обе бутылки, быстро и осторожно, стараясь не задеть ничего на стойке.

– Простите, – сказала она бармену. – За сестру тоже прошу прощения.

Бармен сердито посмотрел на неё, но схватил папину пятидолларовую купюру и шлепнул на стойку четыре четвертака. Я без труда их забрала, но не стала смотреть ему в глаза. Сефи пихнула меня локтем, но это было не нужно. Я уже шла по направлению к углу, где стоял Пакмен, рядом с папой и сержантом Бауэром.

Мне всё ещё было странно видеть их вместе. Ещё год назад папа ненавидел полицию больше, чем вшей. Говорил, что они всего лишь правительственные собачонки, которые пытаются отнять у нас свободу. И вдруг он решил пригласить сержанта Бауэра на одну из своих вечеринок. Эта мысль встревожила маму, но он настоял на своём. Он напомнил ей, что они с Бауэром учились вместе, ещё в старших классах, и поэтому не было ничего такого в том, что они с недавних пор решили проводить время вместе. Бауэр сходил на эту вечеринку только прошлой осенью, но с тех пор они с папой, похоже, встречались по любому поводу.

– Я первая. – Голос Сефи вывел меня из задумчивости; она уже опускала в игру четвертак. Забавная музычка взбудоражила мою кровь. Я очень хорошо играла в Пакмена. У Сефи получалось фигово, но она не оставляла попыток.

Краем глаза я заметила, как папа возвращается к бару. У бармена уже была наготове новая порция виски, как и банка пива для Бауэра. Папа с хлопком положил на стойку купюру и схватил оба напитка. Я задумалась, сколько маминой зарплаты на это уходит.

Сефи всё продолжала пожирать точки Пакменом. Папа вернулся к Бауэру. От этих напитков они стали громче.

– …трахал её до тех пор… – сказал сержант Бауэр так тихо, что его не услышал бы никто, кроме моего папы или нас, играющих рядом в игру.

Мой папа хмыкнул.

Я нагнулась к игре, мечтая о том, чтобы на мне была броня.

– …всё эти грибы, – сказал мой папа, всё ещё посмеиваясь.

При этих словах я оживилась. Однажды он купил нам пиццу в «Малыше Джоне». Одну из таких замороженных и идеально круглых, которые бармен совал в мини-печь. Она была настолько вкусная, что я могла бы просто завернуться в неё. Я попыталась расслышать ещё что-нибудь, но теперь они оба вели себя тише.

Я думаю, они говорили о мальчике, который пострадал в прошлые выходные. До меня долетали слова вроде «изнасилован» и «каждые несколько лет, как чума».

Часть меня хотела спросить Бауэра, действительно ли на мальчика из Лилидейла напали, как сказала Бетти. И если всё это правда, знала ли я его. После симпозиума ребята только об этом и перешёптывались, но в тот момент у меня не было близкого друга, которого я могла бы спросить о нападении.

А потом настала моя очередь играть в Пакмена. Я почти заработала бесплатную игру в первом же раунде.

Глава 7

Никакой пиццы так и не было, только ещё алкоголь да ругательства.

У нас с Сефи закончились четвертаки, поэтому мы просто прятались в безопасной тени игровой машины и попивали газировку крохотными глотками, чтобы ее хватило надолго.

«Не все мужчины похожи на моего отца, сержанта Бауэра и тех, из банды Миннеаполиса, – подумала я. – Есть и хорошие».

Я это знала из-за Габриэля.

Габриэль Уэллстон.

Я начала планировать с ним будущее с прошлого декабря.

Тогда я уже знала, кто такой Габриэль, конечно. Он был на год старше меня и такой красивый, как с обложки журналов. Уровень Рики Шродера. Его отец был стоматологом, а мама работала на ресепшене в клинике отца. Он ездил со мной в автобусе, и только он один не смеялся над моими самодельными джинсами без бренда – вообще безо всякого бренда, даже не Lee. (Мама мне вышила на заднем кармане улыбающееся солнышко, что уж тут скрывать.) Я бы на него запала чисто из-за этого проявления человеческого приличия, но затем наступил день декабря, когда поехала на автобусе без Сефи, потому что она осталась дома с кишечной инфекцией. Из-за этого рядом со мной было пустое место, которое сразу же занял Габриэль.

Сидел со мной в самый первый раз.

Моё сердце забилось чаще. Я рассматривала узоры льдинок на окне автобуса, думая о том, что Роршах мог бы сэкономить кучу чернил, если бы переехал в Миннесоту. Однако все эти мысли рухнули на землю, как только бедро Габриэля коснулось моего. Там было полно других мест, которые он мог бы занять. Это было событием всей моей жизни. Он был так близко, что я чувствовала запах химически-сладкого кондиционера для белья, которым пользовалась его мама. Моё сердце сдавливалось от того, что я была к нему так близко. А люди на нас пялились? А он пригласит меня на свидание? А у него уже подготовлено признание в любви?

Не-а.

– Вот, держи варежки. – Он смотрел прямо вперёд, когда кинул их мне. Его голос был ровным и слишком быстрым.

Мои щеки полыхнули лесным пожаром. Я вынула руки из подмышек, куда их приходилось засовывать каждую поездку на автобусе с тех пор, как температура упала ниже эскимосской. Я почти уверена, что видела пингвинов в парках, сгрудившихся вокруг горящей бочки на пути из города. Воздух был таким холодным, что его было видно, такой голубовато-серый туман, и если вдыхать слишком быстро, то замерзают ноздри. У меня были варежки, конечно же были, но я предпочитала фруктовый лёд, в который превращались мои пальцы, тому самодельному вязаному убийству, которое мама переделала из свитеров ручной работы. (Вообще, это безумие хоть когда-нибудь кончится?)

У Габриэля виднелась его собственная пара перчаток – кожа, из-под запястий выглядывал тёплый на вид флис. Те, что он мне предлагал, были такого же фасона, но поношенные. Они выглядели такими тёплыми, как горячие подушечки для рук, а автобус был таким ледяным, что я был уверена: кто-то оставил дверь в ад открытой. Но я, разумеется, не могла их принять. Я выдернула из кармана свои потёртые рукавицы из старого свитера.

– У меня есть перчатки.

Его брови изогнулись.

– Я так маме и сказал.

Мой румянец стал настолько ядерным, что было удивительно, как автобус не взорвался в огне, прежде чем взмыть на Луну, подпитываемый исключительно моим стыдом. Габриэль и его мама говорили обо мне. Я уверена, они обсуждали, как мы бедны; что у моей зимней куртки есть проклеенная дыра на спине, из которой высовываются белые перья, как лопнувший попкорн, если я слишком быстро сажусь; что у нас с Сефи одинаковые причёски – длинные с челкой – с тех пор, как мне было три, а ей пять, потому что это единственная причёска, которую умеет стричь мама. Какая же фигня, готова поспорить, что у него в кармане была пара перчаток и для Сефи. Божечки. Может ли человек умереть от смущения? Потому что если так, то я первая в очереди.

Габриэль продолжал говорить, глядя прямо перед собой, и только тогда я заметила, что он не Рики Шродер. Он был симпатичнее. Твою за ногу, вблизи он был Риком Спрингфилдом.

– Но мама сказала, что ты окажешь мне огромную услугу, если возьмешь их. Что если ты их не возьмёшь, то мне придется тащить их в пожертвования для армии, потому что нам их негде дома хранить, и что мне самому придется ехать туда на велосипеде. На холоде.

Было видно, что он врёт, чтобы я могла сохранить лицо. Господи. Ему было всего тринадцать лет. Откуда ему быть таким изощрённым? Но мне был дан шанс быстро расправиться с этой ситуацией.

– Спасибо.

Я схватила перчатки и сунула их в карман куртки. Это было тяжело, учитывая, что мои руки распухли от холода, но я не могла надеть удобную варежку, не тогда. Мне нужно было подождать хотя бы день, пока мое лицо перестанет пылать.

Как только перчатки скрылись из виду, а я захотела раствориться в кресле (таков же протокол светской беседы после того, как твоя жизнь закончилась?), Габриэль сотворил невозможное. Он выдал мне секретную улыбку «родители такие глупые, но мы-то крутые». Я не знаю, как он такое проделал, но эта улыбка заставила обрадоваться, что я разрешила ему сделать мне одолжение.