Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 26)

Мама развешивала растения сушиться по всей гостиной на веревке, которую Па натянул из стороны в сторону зигзагом, так что растения покачивались в наэлектризованном воздухе. Мама наполовину смеялась, наполовину бормотала что-то, мягкие части ее рук сверкали белым и прятались вновь: как котенок, показывающий брюшко.

– Вот и пришел. Уже не одну неделю поет.

– Мама?

Она слезла с сосновой табуретки, которую смастерил ей Па. Он вырезал ее имя на сиденье; буквы выглядели как вихри дыма. Филомена. Это был ее подарок на День матери много лет назад – тогда я была так мала, что помочь могла только тем, что нацарапала небольшую звездочку, четыре линии пересекающиеся в середине, рядом с именем, а Гивен вырезал розу, которая выглядела скорее как грязная лужа, теперь почти стертая ногами Мамы.

– А я все думала, сколько времени тебе еще понадобится, чтобы набраться смелости и рассказать мне, – сказала она, держа табуретку под мышкой, как будто собиралась убрать ее, но вместо того, чтобы пойти на кухню, села на диван и положила табуретку себе на колени.

– Мэм? – переспросила я.

Гром гремел. Я почувствовала жару вокруг шеи и под мышками, словно на меня разлили горячее масло. Я села.

– Ты беременна, – сказала Мама. – Я увидела это еще две недели назад.

Она протянула руку поверх табуретки и коснулась меня, не беспощадной рукой молнии, а своими сухими, теплыми ладонями, мягкими под загрубевшей от труда кожей, только одно касание моего плеча, словно она нашла там пылинку и смахнула ее. Я неожиданно прижалась к ней, наклонилась вперед, положила голову на табуретку, пока она гладила меня по спине круговыми движениями. Я плакала.

– Прости, – сказала я.

Дерево жестко давило на мой рот. Непреклонное. Мокрое от моих слез. Мама наклонилась ко мне.

– Сейчас не время просить прощения, детка. – Она схватила меня за плечи и подняла, чтобы посмотреть на мое лицо. – Что будешь делать?

– В каком смысле?

Ближайшая клиника, в которой делали аборты, находилась в Новом Орлеане. Одна из более обеспеченных девочек в моей школе, чей папа был адвокатом, обратилась туда, когда забеременела, и я знала, что это дорогое место. Я думала, что у нас нет таких денег. И я была права. Мама махнула рукой в сторону подвесных растений, склонившихся джунглями над нашими головами в прохладном электрическом воздухе.

– Я могла бы дать тебе кое-что.

Она оставила конец предложения незавершенным, словно его и не было. Посмотрела на меня так, словно я была заляпанной книгой, которую она тщилась прочитать, и прочистила горло.

– Это была одна из первых вещей, которые я научилась делать во время своей подготовки. У меня вечно не хватает этого чая.

Она дотронулась до моего колена, нашла еще одну пылинку. Она снова откинулась назад, и ее кюлоты натянулись на коленях. Много лет спустя именно там она впервые почувствовала боль от рака: в коленях. Затем боль переместилось к бедрам, талии, позвоночнику, к черепу. Как змея, ползущая вдоль ее костей. Иногда я вспоминаю тот день, когда она сидела на диване, даря мне эти маленькие прикосновения, прикосновения, которые не хотели направить меня в ту или другую сторону, хотя, думаю, она хотела Джоджо, потому что ее траур по Гивену жаждал новой жизни. Иногда я задаюсь вопросом, был ли уже с нами ее рак в тот момент, был ли он еще одним яйцом, желтым яйцом, сплетенным из горести, в форме пулевых отверстий, шевелящимся в ее костном мозге. В тот день на ней была блузка, сшитая ею самостоятельно из ткани с бледно-желтыми цветами. Розами, кажется.

– Ты хочешь этого малыша, Леони?

Вспышка молнии внезапно осветила дом, и я дернулась, услышав грохот грома.

Я подавилась и закашлялась; мама похлопала меня по спине. Влажность оживила волосы вокруг ее лица, пряди вставали и скручивались в сторону от ее маслянистой кожи. Молния ударила снова, на этот раз будто прямо над нами, в нескольких шагах от входа в дом, и ее кожа была белой, словно камень, а волосы развевались, и я вспомнила Медузу, которую видела в старом фильме, когда была маленькой, ужасную и зеленокожую, и подумала: Все перепутали. Она была прекрасна, как Мама. Именно потому мужчины каменели перед ней, увидев нечто столь совершенное и свирепое в этом мире.

– Да, Мама, – сказала я.

Меня до сих пор коробит, когда я думаю об этом: о том, что я колебалась, что я смотрела на лицо своей матери в том свете и чувствовала, как борюсь с желанием стать матерью, с желанием родить ребенка в этот мир, дать ему эту жизнь. То, как мы сидели на том диване, касаясь коленей друг друга, склонив спины, опустив головы, навело меня на мысль о зеркалах и о том, как я хотела стать другой женщиной, как я хотела уехать куда-то далеко, отправиться на Запад, в Калифорнию, наверное, вместе с Майклом. Он все время говорил о переезде на Запад и о работе сварщиком. С ребенком это будет сложнее. Мама посмотрела на меня, и теперь она была уже не каменная: глаза у нее стали помятые, а рот смешно изогнулся, и я поняла, что она знает, о чем я думаю. И я вдруг испугалась, что у нее есть еще и способность читать мысли, что она увидит меня внутри, пытающуюся уклониться от своей судьбы. Но потом я подумала о Майкле, о том, насколько счастливым он будет, о том, что у меня всегда будет часть его, и это тревога растаяла, как сало в чугунной кастрюле.

– Хочу.

– Я бы хотела, чтобы ты сначала закончила школу, – сказала мама.

Еще одна пылинка, на сей раз на моих волосах.

– Но как есть, так есть.

Тогда она улыбнулась: тонкая линия, без зубов, и я наклонилась вперед и вновь положила голову ей на колени, и она провела руками вверх и вниз по моей спине, между моих лопаток, нажимая на основание моей шеи. Успокаивая меня, как ручей, как будто она впитала в себя всю воду, обрушивающуюся на мир за окном, и выделяла ее по каплям, чтобы успокоить меня. Я дочь океана, дочь волн, дочь пены, – пробормотала мама на французском, и я поняла. Поняла, что она обращается к Пресвятой Деве Реглы. К Звезде Моря. Что она взывала к Иемайе, богине океана и соленой воды, своими умиляющими звуками и словами, и что она обнимала меня как богиня, ее руки были – все дарящие жизнь воды мира.

Я мирно сплю, пока Майкл не будит меня, вонзая пальцы в мое плечо. Во рту так сухо, что даже губы слиплись.

– Полиция, – говорит Майкл.

Дорога позади нас пуста, но напряжение в его руке и широко раскрытые глаза показывают мне, что дело серьезное. Я не вижу полиции и не слышу сирен, но они явно там.

– У тебя нет водительских прав, – говорю я.

– Нужно поменяться местами, – отвечает он, – Хватай руль.

Я хватаю руль и упираю ноги в пол, поднимаю задницу с сиденья, чтобы он мог перебросить одну ногу на пассажирское сиденье и начать пересаживаться. Он снимает ногу с газа, и машина начинает замедляться. Я ставлю левую ногу около педали и на одну ужасную и смешную минуту оказываюсь на его коленях посередине машины.

– Бля, бля, бля.

Он смеется. Именно так он ведет себя, когда испытывает страх. Когда у меня начались схватки и воды отошли прямо возле стеллажа со сладостями в магазинчике в Сен-Жермене, он подхватил меня на руки и понес к своему пикапу, смеясь и ругаясь. Он рассказывал мне, что однажды, когда он был мальчиком, корова ударила одного из его друзей посреди ночи, когда они забежали в стойло с фонариками, чтобы попугать скотину: его друг, рыжий с тонкими, как карандаши, ручками, и ртом, полным гнилых зубов из-за отсутствия гигиены и привычки жевать табак, отлетел, упал, и его рука треснула, как ветка дерева. Локоть сломался под неестественным углом, осколок кости торчал из верхней части его руки, похожий на зазубренную раковину устрицы. Майкл сказал, что его собственный смех в тот момент напугал даже его самого: высокий и задыхающийся, словно у девчонки. Майкл поднимает меня со своих колен, пересаживается на пассажирское сиденье, а я сажусь за руль и вижу огни, быстро приближающиеся сзади по двухполосному шоссе. Мигающие синие огни и заикающуюся сирену.

– Оно у тебя? – спрашиваю я.

– Что?

– Ну хрень эта. То, что дал Ал.

– Сука! – Майкл шарится по карманам.

– Что? – Мисти просыпается на заднем сиденье, крутится, оборачивается назад, пока я начинаю сбавлять скорость.

– Твою мать, – ругается она, увидев огни.

Я смотрю в зеркало заднего вида, и Джоджо смотрит прямо на меня. Он весь как Па: грустный рот с опущенным уголками, похожий на клюв нос, спокойные глаза, осанка прямо как у него. Микаэла просыпается с плачем.

– Времени нет, – говорит Майкл.

Он дергает коврик, пытаясь спрятать пластиковый пакетик в дверцу в полу машины, но слишком многое мешается: свернутая майка, которую я купила ему в магазинчике у дороги, когда мы останавливались заправиться, пачки чипсов, банки “Доктора Пеппера” и конфеты, купленные на деньги, что дал нам Ал.

– Ав нем еще и сраная дыра.

Дно пластикового пакетика порвано, белые с желтым кристаллы сухие и крошатся.

Я хватаю маленький белый пакетик. Засовываю его в рот. Собираю слюну и глотаю.

Полицейский молод, как я и Майкл. Он худощав, и его фуражка, кажется, слишком велика ему. Когда он наклоняется в машину, я вижу, как засохший гель на его волосах уже начал отслаиваться. Он открывает рот и говорит, выдыхая на нас коричными леденцами.