Джесмин Уорд – Пойте, неупокоенные, пойте (страница 15)
У стены стоят целые ящики газировки: кола, “Доктор Пеппер”, “Барке” и фанта. Когда мы подъезжали, я бы в жизни не подумал, что в этом доме найдется такое изобилие: такое количество еды и всякой всячины, столько всего – ящики с супом, с крекерами, с туалетной бумагой и бумажными полотенцами, три еще не распакованных микроволновки, рисоварки, вафельницы, кастрюли. Столько продуктов, что коробки с едой доходят аж до потолка в гостиной, столько кухонных принадлежностей, что они достают до светильников на кухне. Я был голоден и хотел пить: мое горло сжималось, как кулак перед дракой, а желудок горел. И Леони за столом – Леони, которая обычно не думает о том, принимать ли предложенную еду, и всегда берет с радостью все, что ей дают, – сейчас отказывается. Сейчас, когда козлятина и рис уже превратились в ил где-то глубоко у меня в кишках.
Женщина складывает руки на груди, хмурится. Она пытается сдержать кашель, но он все равно вырывается неровными порывами. Она качает головой, и я понимаю, что она размышляет о чем-то, по тому, как она стоит и смотрит прямо на Леони.
Если бы здесь был Па, он не назвал бы этого мальчика
Мальчик кричит на телевизор. Его видеоигра зависла.
– Нет! Нет! – кричит он гундосым голосом, будто его нос забит соплями.
Машина мальчика вылетела с серпантина. Перелетела через ограждение, но застыла в воздухе. Красная с белой полосой посередине, делящей кузов пополам. Мальчик жмет кнопки на контроллере, но игра не реагирует.
– Вынь диск! – кричит женщина из-за стола.
– Нет!
– Начни сначала, – говорит женщина и снова наклоняется к Мисти.
Мальчик бросает контроллер в телевизор, он попадает в экран и со стуком падает на пол. Он наклоняется и начинает возиться с приставкой, нажимая на кнопки, но ничего не меняется.
– Не хочу потерять свое место! – кричит он.
Женщины его игнорируют.
Кайла спрыгивает с моих колен, наклоняется, поднимает с пола синий пластиковый мячик размером с два ее кулака и начинает с ним играть.
– Если вынешь диск, место не потеряешь. Все сохранится, – говорю я.
Я знаю это не потому, что у меня есть приставка, а потому что я играл с Майклом, когда тот жил с нами, и знаю, как они работают. Он забрал ее с собой, когда уехал. Мальчик меня игнорирует. Он издает звук – нечто среднее между скулящим криком и бульканьем горлом. Подходит к полке с приставками, не разворачивается и явно не хочет играть с Кайлой снова. Он не берет с пола очередной мяч, черный, или зеленый, или красный, и не катит его к нам. Он встает и бьет кулаком по экрану. Сначала он ударяет его правой рукой, потом левой, а затем снова правой, замахиваясь так, что его маленькие кулаки бьют по пластику настолько сильно, что тот почти трескается. Даже не почти – и впрямь трескается. Его кулак ударяет снова, и на машинах взрывается фейерверк, который никуда не пропадает, искрясь белым, желтым и красным. После не давшего результата удара левой рукой он опять бьет правой рукой, и на автомобиле возникает еще один всплеск фейерверка. И никуда не девается.
– Ты что там делаешь? – кричит женщина из кухни.
Она приподнялась со стула.
– Смотри мне, только тронь еще раз коробки! Мальчик снова бьет левой рукой. Ничего.
– Я кому сказала! – кричит женщина, уже полностью встав.
Мальчик наклоняется к полу, хватает бейсбольную биту и взмахивает ею. Раздается громкий хруст, звук бьющегося стекла и пластика, и на мгновение весь автомобиль становится одним ярким фейерверком, а затем телевизор гаснет, и на экране ничего нет, а перед ним стоят женщина и мальчик. Она проходит мимо Кайлы, которая убегает с дороги и запрыгивает мне на колени, хватая мою рубашку обеими руками, и загоняет мальчика в угол перед телевизором. Он поворачивается с битой в руках и бьет ее по левой ноге.
“ТВОЮ МАТЬ!” – полукашляет, полукричит она и выхватывает у него из рук биту. Она хватает мальчика за одну руку, держа биту в другой, и кричит:
– Ты что наделал?
С каждым словом – удар биты. С каждым ударом мальчик пытается убежать. Он визжит.
– Ты что наделал, а?!
На ногах мальчика остаются красные пятна в тех местах, куда она бьет битой. Он бегает вокруг женщины, словно лошадка на карусели, его лицо выражает боль: открытый рот, гримаса. Она бьет его столько раз, что крик смолкает, но рот все еще открыт. Я знаю, что он хочет сказать:
– Вот сейчас твой папа выйдет из сарая. Он тебя убьет.
Леони пересекает гостиную и забирает у меня Кайлу. Говорит, глядя на Мисти, которая все еще стоит в дверях кухни, удерживая занавеску.
– Нам правда пора в путь.
– Он скоро придет, – говорит, тяжело дыша, женщина.
– У вас тут есть туалет? – спрашиваю я.
– Не работает, – отвечает женщина.
Она вытирает с лица пот и отбрасывает с него длинные волосы.
– Мы пользуемся туалетом в сарае, но если тебе пописать, то лучше просто во дворе.
Когда я выхожу, мальчик уже успевает забиться обратно в кресло-качалку – свернулся калачиком и громко плачет. Кайла тянется ко мне, когда я открываю дверь, но Леони крепко держит ее и уходит с ней обратно на кухню, подальше от рыдающего мальчика и разбитого телевизора, как будто Кайлу следует от этого уберечь. Женщина уже на кухне – пьет газировку, качая головой.
– Это он уже со вторым так, – говорит она.
– Вот для этого и придумали противозачаточные, – говорит Мисти.
Женщина закашливается.
Передний дворик все еще скрыт под пеленой тумана, все еще пуст. Собака куда-то делась, но мои руки все еще горят, пока я бегу к машине, пот накатывает волнами от страха перед ее зубами. За мной никто не гонится. Я открываю водительскую дверь в качестве импровизированного щита и мочусь рядом с сиденьем. Отчасти надеюсь, что Леони наступит в лужу. Я застегиваю молнию и осторожно закрываю дверь, задумываюсь о том, где все люди, живущие в этом маленьком круге домов. Смотрю на дом, изучаю закрытую входную дверь, пробираюсь к заднему входу, но вокруг никого нет. За домом сарай, коричневый с темной жестяной крышей, облицованный подобно дому погодостойким материалом, но без наружной обшивки. Свет пробивается через щели в одном из закрытых алюминиевой фольгой окон. Внутри кто-то слушает кантри, и, прижавшись к щели, я вижу голого по пояс бородатого мужчину. На нем татуировки, как у Майкла, только он еще и выбрит наголо. В сарае стоят столы с пробирками и стеклянными колбами, а на полу стоят пятигаллоновые ведра и пустые бутылки из-под газировки – я уже видел такое раньше, знаю этот запах: когда Майкл строил себе шалаш в лесу за домом Ма и Па, там все выглядело и пахло так же. Из-за этого они и ссорились с Леони, из-за этого он ушел, из-за этого его посадили. Мужчина варит, двигаясь ловко и уверенно, как повар, только еды тут нет. Желудок сводит от голода. Я крадусь обратно к передней части дома, сжимая в кармане пальцами мешочек Па и думая о том, не енотий ли там клык, раз он делает меня таким бесшумным и быстрым, что даже собака меня не слышит, пока я обхожу вокруг передней части дома и незаметно вхожу внутрь.
Пятнадцать минут спустя мы уходим, но я уже не нервничаю и не потею. Мисти пытается делать вид, что у нее в пакете нет еще одного пакета, бумажного. Рука у нее прямая, как линейка, висит у бока, и мешок шуршит, когда она идет. Леони смотрит куда угодно, кроме как на Мисти. Она не передает мне Кайлу, сама пристегивает ее на сиденье. Когда мы отъезжаем от этого печального круга домов, забитых коробками, Мисти нагибается, возится с ковриком под ногами Леони, и пакет исчезает. Я кладу украденные пачку крекеров и две бутылки сока в свой собственный пластиковый пакет. Мы покидаем наполовину выжженную поляну посреди соснового леса, возвращаемся на асфальтированную магистраль.
Леони включает радио и делает звук громче, чем когда-либо. Я открываю украденную бутылку и выпиваю сок, затем наливаю половину второго пакета в поильничек Кайлы. Я даю один крекер ей, а другой кладу в рот себе. Так мы и едим: один мне, один ей. Я даю крекерам размякнуть на языке, прежде чем разжевать и проглотить, чтобы не хрустеть. Я тих и незаметен. Обе женщины спереди не обращают на нас никакого внимания. Я ем и пью, и мне никогда еще не было так вкусно.
Глава 4
Леони
В ночь дня рождения Джоджо Мисти сказала: