Джером Сэлинджер – Ловец на хлебном поле (страница 35)

– Да, сэр.

– Точно?

– Да.

Он встал и плеснул себе в стакан еще бухла. Затем снова сел. И вполне себе долго ни шиша не говорил.

– Не хочу тебя пугать, – говорит потом, – но мне очень ясно видится, как ты доблестно, тем или иным манером, гибнешь ради некоей весьма недостойной цели. – Он уматно так на меня посмотрел. – Если я тебе кое-что напишу, ты прочтешь внимательно? И сохранишь?

– Ну да. Еще бы, – говорю. И сохранил, да. У меня эта его бумажка до сих пор с собой.

Он подошел к столу в другом углу и, не садясь, что-то написал на листочке. Потом вернулся и сел с этим листочком.

– Странное дело, но написал это не поэт-практик. Написал это психоаналитик по имени Вильгельм Штекель[42]. Вот что он… ты со мной?

– Ну да, еще б.

– Вот что он сказал: «Незрелая натура отличается тем, что желает доблестно погибнуть во имя цели, а натура зрелая – тем, что ради той же цели желает смиренно жить».

Потом нагнулся и протянул мне листок. Я сразу прочел, как он мне его дал, потом сказал спасибо и всяко-разно и сунул в карман. Нормально так, что он столько труда вложил. По-честному. Засада только в том, что не в струю мне было сосредоточиваться. Ух как же я вдруг утомился.

А по нему и не скажешь, что он хоть сколько-то устал. Только вроде как вполне себе под градусом.

– Сдается мне, настанет такой день, – говорит, – когда ты вынужден будешь задуматься, куда тебе идти. А затем тебе надо будет нацелиться в эту сторону. Только сразу же. Нельзя будет терять ни минуты. Тебе, по крайней мере.

Я кивнул, потому что он прямо на меня таращился и всяко-разно, но я не сильно просекал, о чем это он. Мне нормально так казалось, что секу, только я не очень тогда был уверен. Слишком, на хер, утомился.

– И не хотелось тебе говорить, а надо, – говорит, – но сдается мне, что, как только у тебя возникнет более-менее четкое представление о том, куда ты хочешь идти, первым твоим шагом будет примениться в школе. Придется. Ты же ученый – нравится тебе эта мысль или нет. Ты влюблен в знания. И мне сдается, что ты поймешь, преодолев всех этих мистеров-винусов и их навыки ре…

– Мистеров Винсонов, – говорю. Он имел в виду всех этих мистеров Винсонов, а вовсе никаких не Винусов. Хотя не надо было его перебивать.

– Ладно, мистеров-винсонов. Преодолев всех этих мистеров-винсонов, ты начнешь приближаться – то есть, конечно, если захочешь, если будешь искать и ждать их, – к тем сведениям, которые станут очень и очень дороги твоей душе. Среди прочего, ты обнаружишь, что не тебя первого сбивает с толку, пугает и даже отвращает человеческое поведение. Ты взволнованно и возбужденно поймешь, что в этом ты никоим образом не одинок. Многие множества людей уже бывали в таком же нравственном и духовном смятении, как ты сейчас. К счастью, некоторые оставили свидетельства этих своих смятений. Ты станешь учиться у них – если захочешь. И настанет такой день, когда кто-то станет учиться у тебя – и если тебе будет что предложить. Это прекрасно и взаимно устроено. И дело не в образовании. Дело в истории. В поэзии. – Он умолк и неслабо отхлебнул. Потом снова начал. Ух как же его распирало. Хорошо, что я его ни перебивал, ничего. – Я не пытаюсь тебе сказать, – говорит, – что подарить миру нечто ценное способны лишь образованные и ученые люди. Это не так. Говорю я вот что: образованные и ученые люди, если они люди блистательные и творческие, а это, к сожалению, редкость, – скорее способны оставить эти более ценные свидетельства, нежели люди просто блистательные и творческие. Они выражаются яснее, им обычно свойственна страсть доводить всякую мысль до конца. И, самое важное, в девяти случаях из десяти в них больше смирения, нежели у мыслителя неученого. Ты вообще следишь за нитью?

– Да, сэр.

Он опять сколько-то ничего не говорил. Фиг знает, приходилось вам так или нет, но это ж вроде как трудно – сидеть и ждать, когда кто-нибудь что-нибудь скажет, пока они думают и всяко-разно. Я сильно старался не зевнуть. Не то чтобы мне скучно было или как-то, фиг там, но мне вдруг жутко захотелось спать.

– Академическое образование даст тебе и кое-что еще. Если ты его не сразу бросишь по пути, оно тебе начнет подсказывать, каков размер твоего разума. Что ему будет впору, а что – может, и нет. Через некоторое время ты осозна́ешь, какие мысли подходят твоему разуму. С одной стороны, это может сэкономить тебе невероятно много времени, иначе потраченного на примерку идей, которые тебе не идут, не к лицу. Ты начнешь постигать свои подлинные размеры и одевать свой разум соответственно.

И тут ни с того ни с сего я зевнул. Вот гадство, грубиян, но что ж я тут мог поделать!

А мистер Антолини только рассмеялся.

– Пошли, – говорит и сам встал. – Застелим тебе диван.

Я пошел за ним – к этому шкафу, где он попробовал вытащить с верхней полки простыни и одеяла, и прочую фигню, только со стаканом в руке ему не удавалось. Поэтому он все выпил, поставил стакан на пол и только после все снял. Я помог перетащить все это к дивану. Мы его вместе застилали. У мистера Антолини это не очень путёво получалось. Ни заткнул ничего никуда, ни как-то. Мне-то наплевать. Я б и стоя заснул, так я утомился.

– Как все твои женщины?

– Ничего. – Паршиво я беседу поддерживал, только не в струю мне было.

– Как Сэлли? – Эту Сэлли Хейз он знал. Я их как-то познакомил.

– Нормально. Сегодня я с ней на свиданку ходил. – Ух, а казалось, что лет двадцать назад! – У нас с ней уже не очень много общего.

– Чертовски привлекательная девушка. А как та другая? Ты мне про нее рассказывал, из Мэна?

– А – Джейн Гэллахер. Нормально. Завтра я ей, наверно, звякну.

Тут мы уже диван и застелили.

– Все в твоем распоряжении, – говорит мистер Антолини. – Только не знаю, что ты будешь с этими своими ножищами делать.

– Да нормально. Я привык к коротким кроватям, – говорю. – Большое спасибо, сэр. Вы с миссис Антолини сегодня просто мне жизнь спасли.

– Где ванная, ты знаешь. Если что вдруг понадобится – ори. Я еще в кухне посижу – свет тебе не будет мешать?

– Не-а, еще чего. Спасиб большое.

– Ладно. Спокойной ночи, красавчик.

– Спок ночи, сэр. Большое спасибо.

Он ушел в кухню, а я сходил в ванную, разделся и всяко-разно. Зубы почистить я не мог – щетки не было. И с пижамой голяк, а мистер Антолини одолжить мне забыл. Поэтому я просто вернулся в гостиную и выключил такую лампочку возле дивана, а потом в одних трусах улегся. Слишком короткий – диван, в смысле, – но я точняк мог бы и стоя заснуть, даже глазом бы не моргнул. Пару секунд я полежал еще просто так – думал про все, что мне мистер Антолини наговорил. Как размер своего разума отыскать и всяко-разно. Нормально так головастый он парень, по-честному. Только глаза у меня сами закрывались, и я заснул.

А потом чего-то стало такое. Мне даже не в жилу про это рассказывать.

Я ни с того ни с сего вдруг проснулся. Фиг знает, ни сколько времени, ничего, только я проснулся. Что-то почувствовал у себя на голове – чью-то руку. Ух как я, на хер, обоссался. А это чего было – это мистера Антолини рука была. И он чего – он сидел на полу возле самого дивана, в темноте и всяко-разно, и как бы гладил меня, или похлопывал, на фиг, по башке. Ух, спорнем, я на тыщу футов прям подскочил.

– Чё за херня? – спрашиваю.

– Ничего! Просто сижу, любуюсь…

– Вы чего вообще делаете? – снова спрашиваю я. Я просто не знал, что еще, на хер, тут сказать – в смысле, неудобняк же, как не знаю что.

– А чуть потише, а? Я просто сижу…

– В общем, мне пора, – говорю: ух как же меня затрясло! Стал натягивать штаны в темнотище. Еле получилось, так я, на фиг, дергался. Да я больше, на фиг, извращенцев знаю, по школам и всяко-разно, чем вообще в жизни бывает, и они всегда извращаются, если я с ними рядом.

– Куда пора? – спрашивает мистер Антолини. Он пытался выглядеть, на фиг, как ни в чем не бывало, и бесстрастно, и всяко-разно, только бесстрастия, на фиг, ни хера у него не выходило. Уж поверьте на слово.

– Я чемоданы оставил на вокзале и всяко-разно. Я их лучше, пожалуй, схожу и заберу. У меня там вся фигня.

– Никуда они до утра не денутся. Ложись обратно давай. Я тоже пойду лягу. Что с тобой такое?

– Ничего не такое, просто у меня там в чемодане деньги и вся фигня. Я сразу вернусь. Возьму мотор и сразу вернусь, – говорю. Ух я в темноте просто кубарем кувыркался. – Фигня в том, что они не мои, гроши эти. Они мамины, и я…

– Не смеши людей, Холден. Сейчас же ложись обратно. Я тоже пойду лягу. Деньги твои будут в целости и сохранности ут…

– Не, я честно, надо идти. По-честному. – Я уже, на фиг, почти весь оделся, только галстук девался куда-то. Забыл я, куда галстук положил. Надел пиджак и всяко-разно без него. Этот мистер Антолини сидел теперь в здоровом кресле чуть поодаль, наблюдал за мной. Темнотища вокруг и все такое, и мне его не слишком путёво видать, только я все равно знал, что он за мной наблюдает. И бухает к тому ж. Верный стакан с вискачом видно в руке.

– Ты очень, очень странный мальчик.

– Я в курсе, – говорю. Я даже этот свой галстук не искал нигде. И пошел без него. – До свиданья, сэр, – говорю. – Большое вам спасибо. Кроме шуток.

Мистер Антолини за мной шел, пока я двигал к выходу, а когда я нажал кнопку лифта, он встал, на фиг, в дверях. Понес только все ту же херню, дескать, я «очень, очень странный мальчик». Хер там странный. Потом он в дверях подождал и всяко-разно, пока, на фиг, этот лифт не приехал. Я никогда, на фиг, в жизни своей столько лифта не ждал. Чес слово.