Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 9)
* * *
Проснувшись в сушилах, прямо под крышей амбара, Кьяра некоторое время растерянно моргала, пытаясь припомнить, где же находится. Прошлогоднее сено было сухим и колким, при попытке почесаться, травяная труха посыпалась сквозь щели в дощатом настиле, чуть кружась и вращаясь, на утоптанный земляной пол с редкими следами навоза. Она проследила за полётом этой колючей пыли, чувствуя, как жжение в ссадинах возвращается. Оглядела содранные ладони и локти, удивляясь, что всё же смогла забраться сюда без лестницы, по бочкам и ящикам, да ещё впотьмах. С трудом сглотнула. Пересохшее горло болело, язык высох и распух, левая сторона лица непривычно немела.
Кьяра аккуратно, кончиками пальцев, ощупала скулу и щёку, разбитые губы, потёрла слезящиеся от пыли глаза. С трудом ворочая языком — прошлась по развороченным дёснам, считая пустые лунки. Раз, два, три… четыре. Слева не хватало четырёх зубов. Их осколки порезали щёку изнутри, ту раздуло, и она будто держала во рту здоровенную сливу.
Вчера девушке не повезло. Её спелую, чувственную красоту оценили не те люди. Началось всё привычно, с жадных взглядов и восторженных комплиментов, потом были щедрые угощения, заверения в любви и звонкие монеты. Потом настойчивость, грубость, обескураживающая жестокость. Она еле унесла ноги, уже многократно изнасилованная и избитая. Бежать домой, к мужу, Кьяра страшилась. И не знала, чего боится больше. Того, что угрюмый простак наконец догадается о лёгких нравах супруги, и таки прибьёт её окончательно, или, что взглянув на неё
Просидев ещё несколько минут, борясь с отчаянием и беззвучно плача, Кьяра всё же решилась. Кое-как сползла на землю, потревожив грязные ссадины, тут же подобрала большой кусок мешковины, ловко перекинула через голову, завернувшись и подвязав у пояса. Вышла своеобразная ряса чуть ниже щиколоток. Грудь в чёрных гематомах и обрывки юбки скрылись под грубой колючей тканью. Шлёпая ноющими ступнями по грязи скотного двора, придерживая руками низ живота, она спешно засеменила прочь. Выйдя к дороге — обогнала крепкую короткую телегу, запряжённую могучим тяжеловозом. Сутулясь и кутаясь в мешковину, чуть потрясываясь, как в лихорадке, девушка ковыляла на запад.
— И стоило выезжать в такую рань, чтобы плестись неторопливее улитки? — Эйден грыз яблоко, иногда давая кусочек кобыле Аспена, привязанной сзади к телеге поводьями. — Посмотри, нас обгоняют нищенки…
— Будь в домике хоть одной улитки подобное, — артефактик мотнул головой назад, — она бы передвигалась ещё осторожнее. Не слушай его, Желток, скачки ниже нашего достоинства.
Желток пошевелил широкими ноздрями к чему-то принюхиваясь. Флегматично всхрапнул, явно не собираясь слушать торопыг или, тем более, куда-то там скакать.
— Ну так что? Ты ведь понял меня.
— Понял, — согласился Аспен, не без ворчания в голосе. — Сам тогда давай. Раз уж такой внимательный. Да попону достань, хоть укроем, смотри, как дрожит.
— Эгей, женщина, не беги так. Давай сюда, я на козлы пересяду, всё не пешком топать. Вижу — хромаешь. Накормим, не обидим.
Нищенка воровато оглянулась, пряча под рубище чёрные сардийские волосы. Не ответила, припустила почти бегом, только сильнее ссутулившись.
— Ну вот, — буркнул Аспен невесело. — Но догонять не будем, только больше перепугаем.
— Да понятно. Ну что поделать… Всем насильно не помочь.
Большие колёса в железных ободах трещали мелким гравием тракта. Желток тянул ровно и неспешно, изредка встряхивая головой, отгоняя просыпающихся мух. На гружёной телеге всё было наилучшим образом упаковано, уложено, перевязано и накрыто просмолённой холстиной. Общее настроение уверенности, основательности и даже определённого воодушевления — располагало к разговорам.
— Набрали много, поначалу не верил, что всё войдёт. — Эйден поёрзал, удобнее устраиваясь на мешке с фуражом. — А потом не верил, что наш здоровяк такое потянет. Не в смысле сдвинет, то-то и верховая осилит, да даже может и мы сами, а вот в дальнюю дорогу, по колеям да в подъём…
— Потя-я-янет. Ещё как. Почти чистокровный шайр. Да и торопить, повторюсь, не будем. Телегу отыскал что надо, оси крепкие, борта высокие, загляденье. Но и чинить сей добротный дилижанс в пути — задача не из простых. А потому предпочту сделать всё, — артефактик умело поддёрнул поводья, объезжая лёгкую каменистую насыпь, сползшую со склона после дождя, — чтобы с этой задачей не сталкиваться.
— Мудро. Почти как вчера, с Лютером. Ну-у задвинул. Прям как я после абсента.
— Ты ж спрашиваешь?
— Ну да. Интересуюсь. Целая лекция на тему международной дипломатии. Я, хоть и пытался помочь, где спрос на помощь заметить получалось, да ведь и сам в теме немного плаваю. Чуток совсем. В лягушатнике.
— Не прибедняйся и не удивляйся. Я ж через раз эту шарманку завожу, — ехидно усмехнулся Аспен, явно увиливая от подробного ответа. — Отец парня — видный чин среди лайонелитов. Один из тех, с кем не мешало бы контакт наладить. Связи, так сказать. Протекция сильных.
— И как, получилось? Наладить-то.
— Частично, как всегда. Но на месте, как видишь, не стоим.
Ступицы деревянных колёс, хоть и свежесмазанные, монотонно поскрипывали. Мимо тихонько проплывала ясная ореховая рощица.
— Понимаю. Возлагаешь на орден святого Лайонела большие надежды? — Эйден почесал под рубахой, бугорки неровно сросшихся рёбер теперь прощупывались меньше. Сказывалась хорошая еда.
— Скажем так — рассматриваю рыцарей, как одну из заметнейших сил страны. Что очевидно. Собственно, орден небесных так же своим вниманием не обделил. Я ведь из Боргранда через Хертсем иду, помнишь?
— Помню, но ты не стесняйся, ещё расскажи. Тандем умелого рассказчика и не менее умелого слушателя — сокращает любой путь вдвое. — Он широко улыбнулся, закидывая ноги на откидной задний борт.
— Согласен и всегда готов. Вот только, пока далеко не ушли, во всех смыслах, что там про Лютера-то… Вчера не успел спросить, что ты дал парню? Надеюсь, ничего что бы…
— Да ладно тебе, конечно — ничего. Всего-то сбор от паразитов в кишках. Чуть пижмы, побольше алтея и девясила. Хороший такой сбор, хороший такой мешочек. Будет раз-два в месяц отваром чиститься, да глядишь — мясом и обрастёт. Если на сырую телятину слишком не налегать. Ишь… тоже мне — деликатесы. Тьфу…
* * *
Продираясь через кустарник, овцы нередко оставляют на цепких ветвях пряди шерсти. Совсем немного, так, что и овца не заметит, и пастух внимания не обратит. Однако эти сероватые клочки, столь незначительные для существ огромных, невероятно ценны для ремеза, крошечной, меньше воробья, шустрой пташки. Он, ремез, постоянно наведывался к этим зарослям на окраине дубравы. Везло не каждый день, но, когда удавалось приметить перегоняемых овец, отличный материал уже наверняка ожидал на кустах вдоль тропок. И сегодня денёк вышел урожайным. Перепархивая с ветки на ветку, ремез ловко подхватывал и складывал шерсть так, что через несколько минут уже нарастил пышные белые «усы», длиной в полтора раза больше самого себя. Лететь с таким пучком было неудобно, ветер сдувал в сторону, но, взмахнув сильными крылышками не одну тысячу раз, птица всё же добралась до дома.
Но дома на месте не оказалось. Стройный высокий дубок, росший здесь уже лет двадцать, то есть совершенно неподвластную пониманию ремеза вечность, свалили и бодро чистили от лишних ветвей лесорубы. На соседних деревьях взволнованно щебетали те его родственники и соседи, что гнездились здесь же.
Кособокий селянин, прохаживающийся внизу, распрямился, кряхтя и ворча что-то себе под нос. Заметил на одном из поваленных стволов новое гнездо. Аккуратно отделил от ветки всё ещё дивясь птичьему мастерству. Гнездо было искусно свито из травы, шерсти и пуха, формой оно напоминало детский башмачок. Таких башмачков в его мешке уже накопилось порядочно, подобные птичьи яйца, хоть и были очень мелки, всё же как-то разнообразили привычную похлёбку, придавали интересный аромат, дух, оттенок вкуса. И кроме того — позволяли собиравшему их отлынивать от работы на общей кухне под достаточно благовидным предлогом.
Селянин заприметил «усатого» ремеза. Растерявшись совсем ненадолго, тот, с подлетевшей тут же самочкой, отыскал новую подходящую развилку в ветвях. Добытая шерсть быстро пошла в дело, ловко переплетаемая сеном и палочками. Мужик, присевший за кучей хвороста и незаметный остальным работягам, так и засмотрелся на них.
«Счастливые. Глупые, простые, неунывающие пичуги, — думал он, высасывая очередное маленькое яичко, — даже не умеют грустить. Не осознаю́т, не знают потери. Дерево пало — найдут… тут же нашли другое. Нет гнезда — вьют новое. Святая простота. Совершенно чистая глупость. Не отличимая от седой мудрости. Исцеление в труде, совсем, как бабка наказывала. Иль нет? Какое же исцеление, тут даже и лучше. Нет увечья, нет и нужды исцеляться. — Селянин попытался выпрямиться, но искривлённый позвоночник ожидаемо не́ дал. — А было время, когда и я также пел, прыгал, ни черта не понимал и гадил с лёгкостью, часто и без натуги. Подумаешь, спина. Подумаешь, детишки. — Мужик припомнил мор, унесший семью. Втянул очередное яйцо. Здесь попался мелкий сизый зародыш птенчика, упруго скрипнул на зубах. — Свил бы… тьфу, срубил бы новую хату. Птенцов-детишек опять наделал. Прыгали бы, пели и гадили уже они. Что помешало? Избыток ли разума, недостаток ли глупости? Когда уже не глуп, но ещё не мудр. А летать, да и стоять прямо, уж и не сможешь. Что остаётся, когда осталось так мало?»