Джером Моррис – Чужая истина. Книга вторая (страница 4)

Пиво Эйдену поднесла не одна из девушек в алых лентах, но в итоге он был даже рад. Сам пивовар, владелец заведения, представившийся Тилхами́ном, оказался интересным и довольно приятным собеседником, собутыльником и человеком. Почти любую тему он сводил, в шутку или нет, непосредственно к пиву. К его варке, распитию, истории или торговле им.

— О-о, да конечно же ты не первый, кто восхищён моим особым вкусом, — проходящей мимо девушке он поправил ленту-корсет, — тут каждый пятый зубоскалит и потешается. Даже и девчонки мои, случается, подтрунивают. Я их, конечно, бью. Не по лицу, конечно. А ярко-алый цвет сего убранства отлично привлекает гостей, ты-то вон тоже здесь, выделяет заведение даже внешне, а уж наполнением мы выделяемся и того заметнее. Ведь особый вкус у меня не только… — пивовар задумался, подбирая слово, — к декораторству, боги, язык сломаешь, а и к чему?

Эйден усмехнулся, согласно кивая и пробуя очередной сорт пива, на этот раз — из отделанного бронзой бараньего рога.

— Именно. Да ты не выплёвывай хвоинки, они ошпаренные, жуются — как укроп. Тем более с хорошими зубами.

— Зубы не такие уж и хорошие.

— Они есть! — Тилхамин широко улыбнулся, зубов у него было совсем немного. — Что уже неплохо. А на границе Агрина и Леммаса пиво мешают с перекисшим кобыльим молоком, получается некрепко, мерзотно на вкус, но, говорят, полезно зубам. И костям. — Он почесал кривой нос. — Ты ведь тоже переломанный?

— Немного. Заметно хромаю?

— Нет. Но я внимательный. И разговорчивый. Бери пример. Рассказал тебе столько о том, что варю сам, перебивай смелее, а то так и до тайн яичного эля недалеко.

— Звучит пугающе, — вежливо согласился Эйден. — Так вот почему ты удостоил меня чести, внимания? Признал, разглядел… кого?

— Не разглядел. — Пивовар забавно зашевелил ноздрями. — Почуял. Десятки сортов пива различу даже по пятнам на столах. Даже по тёмным следам на стене подворотни. А от тебя тонко пахнет серой, сурьмяным маслом, диким виноградом и каким-то алкагестом.

— Даже виноград унюхал. Внушает. Да, я немного занимаюсь алхимией. В Редакаре проездом. Даже и не знаю, что мог бы такого же интересного рассказать.

— «Немного» занимаются алхимией, пожалуй, все, кроме коров с овцами. Ведь эти едят сырое. Проездом, или проходом, здесь тоже почти все. Вон, — он кивнул в сторону пристани. — Да и сомневаюсь, чтобы в мире было что-то интереснее пива. Вдыхай глубже.

Эйден последовал примеру Тилхамина, движениями ладони гоня насыщенный хлебный дух от пенящегося рога к носу.

— Но я бы послушал, — продолжил после паузы, за которую ополовинил кружку, пивовар, — про консервацию. Богатейшая тема ведь, нет? Проварка, дубильные порошки из смеси корней с корой, в конце концов — постоянное охлаждение. Сохранять благородный, но активно меняющийся, живой напиток, так сложно и так хочется. А раз уж тут случайно пускает пузыри проезжий алхимик… Прошу прощения.

Тилхамин за что-то зацепился глазами, поднялся спокойно, но быстро. Подошёл к молодому парню за соседним столом. Аккуратно хлопнув по плечу, указал на зарождающийся дебош. Парень встал, вытирая рукавом рот после жирного мяса, повёл плечами, направился к цели. Источником беспокойства и нарастающего шума был пьянющий сардиец, теснящий к стене одну из прислужниц таверны. Он пытался пальцем поддеть пресловутые ленты, оборачивающие талию, грубо тыкая в рёбра девушки и заливисто хохоча.

Крепкий парень дёрнул хулигана за воротник, оттащил на три шага от веранды заведения, и, не дав противнику даже повернуться, совершенно никого не стесняясь и не пытаясь скрыться, вогнал тому в бок массивный стилет. Сардиец хрюкнул, подавился, обмяк. Также, за шкирку, был оттянут в ближайшую подворотню и брошен небрежно. На улицу торчали босые ноги. Возвращаясь, вытирая о рукав, которым минуту назад утирал губы, свой увесистый четырёхгранный стилет — ро́ндель, парень простецки подмигнул Тилхамину. Тот поблагодарил кивком, прижав правую ладонь к сердцу.

— Сурово. — Тихо подытожил Эйден.

— Что делать…

— А… стража там? Может какие вышибалы?

— Стража с дубинами. Их стесняют гильдицы, вот стражников толком и не боятся. Моему охранителю, — он махнул рукой на толстобрюхого старика в углу, — тоже нельзя действовать резко. Я не разрешаю. Ведь за него отвечаю. А рыцарям купцы не указ. Как купец тебе говорю. И привечать их у себя весьма полезно, в случае чего — дважды просить не надо. А с этими, каждому известно, по-другому никак.

Эйден неопределённо хмыкнул. Только сейчас рассмотрев, на груди парня, сквозь потёки и блеск засаленного вамса, неясным пятном проступала чёрная львиная голова. Герб ордена святого Лайонела. Он смотрел недолго, почти сразу отвёл глаза. Снова вспомнив, почему опасался этого знака.

Людей вокруг стало больше, потом страшно много, так, что сидя — моря было не разглядеть, но заполночь народ стал расходиться, веранда, уже давно поблекшая в прохладной темноте, снова вздохнула свободно. Крики, песни, ругань выпивох стихали. Волны приятно и монотонно шумели, набегая на волнорез. Эйден с Тилхамином успели поговорить о многом, о лайонелитах, о Лиге, о странствиях, опасностях и красотах пути, о женщинах и торговле, и о торговле женщинами, и, разумеется, о пиве.

— Когда факелы гаснут, знаешь, о чём я думаю? — Пивовар меланхолично разглядывал струйку дыма, поднимающуюся от обугленного древка. — О ценах на грёбаные факелы, конечно. Смола, масло, свечи, даже лучины — всё, что только может давать свет, стоит, как куски самого солнца, в этом алчном городишке ростовщиков и спекулянтов. А ещё, думаю о времени. Которое отмерено той или иной свечке.

— Не поверишь, буквально каждая попойка заканчивается именно так.

— Почему же — не поверю? У вас в Уилфолке тоже дорогие свечи.

— И короткие.

— О-о да…

— А откуда ты сам, Тилхамин? По лицу не понять, загорелый или смуглый. Черты неопределённые… да и нос явно был иной формы. Напоминаешь леммасийца, но имя дахабское. И бирнийским владеешь, как родным.

— Гадай-гадай. Всё одно не скажу. Да и сам не вполне понимаю. Отец был не того племени, что мать. А заглянуть в рода на семь колен мне уж точно не светит. Хах… опять про свет. Свечи.

— Тебе случалось убивать, Тилхамин?

— О-о… — трактирщик закатил глаза, пьяно улыбаясь, — буквально каждая попойка заканчивается именно так. — Передразнил он, довольно успешно подражая голосу Эйдена. — Кто не убивал? Нет смысла беспокоиться об этом. Не больше, чем о факелах, масле или смоле. Но все так и норовят вывернуть свою чёрную душу, своими грязными руками, как только выпьют достаточно моего золотого пива.

— И то не случайно. — Нараспев, с натянутой усмешкой протянул Эйден, похрустывая пальцами. — Ведь эти «все» пьют постоянно. А выпив — лезут грязными руками чего-то там кому-то выворачивать.

Сейчас он практически слышал скрип ступеней в другой, такой знакомой таверне «Под головой лося». Слышал скрип койки во втором этаже, и где-то поблизости — приглушённые стоны, крики Кэндис. Ещё немного — и услышал бы скрежет выбиваемой двери. Но вовремя очнулся, сглотнул, отыскал глазами другого задержавшегося пьянчугу, который шатался взад-вперёд на рассохшемся стуле, монотонно скрипя.

— Чушь! — Возмутился пивовар. — Выпивка — дар богов! Как добрая лошадь, металл или колесо. Иной раз какой-нибудь дурак угодит под телегу, а потом всю жизнь смердит на паперти, выставляя на обозрение кривые культи и проклиная судьбу. Но виновата ведь не телега, не лошадь и даже не кучер. Виноват дурак, что не смог уследить за обеими ногами сразу. Кто-то не может уследить за женой, у другого не держится хер в штанах, а дикари-сардийцы, чуть-что случись, хватаются за нож. Люди творят много всякого, весёлого и не слишком, трахаются и режут друг друга, бросаются за горизонт, вплавь или бегом, но выпивка, пусть и всегда неподалёку, не толкает, не тянет никого и никуда. Она лишь поддерживает, ласково раздувая в человеке, да и в женщине, то, что уже тлеет внутри. Не поднятый парус не надуть, дружище.

Тилхамин чуть откашлялся, глядя на подвижную дорожку лунных бликов в волнах, теряющуюся далеко в море, за причалами, кораблями, скалами. Вдохнув поглубже, как мог — продекламировал:

'Глупец опасен у штурвала,

Не знает цели и пути.

Утонет в тишине канала,

А мне что, в море не идти?

Талант и опыт, чистый разум!

Надуют воли паруса.

Всем слабым путь сюда заказан.

Но я здесь — слышу небеса!'

В стороне громыхнуло. Тип, качавшийся на стуле, теперь копошился на куче деревянных обломков. Ругнувшись, облевался шумно, натужно, после чего, не вставая, так на четвереньках и покинул веранду.

— Требовательная публика. — Проворчал пивовар. — Но вывернуло его пиво или поэзия? Наверняка — какая-то собственная нутряная хворь. А ты, мастер Эйден, даже и не думай держаться, как безногий дурак. Не вини телегу. И не бойся её. Все кругом пьют ровно потому же, почему ездят на лошадях. Так лучше, удобнее и приятнее. В конце концов — всё так задумали боги. Подвинь кружку, докончим последний кувшин и время расходиться. Скоро будет светать. Эй, женщина! Быстро сюда! Вычистить всё и…

Эйден не слышал, как Тилахмин ругался на молоденькую девчушку, перемотанную нелепой алой лентой. Не видел тяжёлых подзатыльников и пинка в голень. В голове шумело, шумели волны на берегу, мысли и воспоминания перетекали друг в друга, рождая если и не сон наяву — то глубокое, смутно-тревожное оцепенение.