Джером Моррис – Чужая Истина. Книга первая (страница 29)

— Ну вот, всё успел. И лягушки при поясе уже не кажутся глупостью, верно? — морщинистое лицо Салагата заслонило хороший участок неба. — Но совсем уж не расслабляйся, растопленное уже замерзает. Не встанешь — будешь отколупывать себя ножом. И, возможно, наживешь новых болячек.

Несколько секунд стояла тишина. Выжидательная, отдающая едва различимым любопытством.

— Хворост-то принёс?

Маг удовлетворенно хмыкнул, протягивая руку лежащему юноше.

Лохматая, бочкообразная туша лежала, раскинув лапы, даже неподвижная — она выглядела страшновато. Чуждой и опасной.

— Эта хрень точно мертва?

— Абсолютно. Как и вон та.

— О-о… А их точно две было? Или может поблизости… — Эйден устало завертел головой.

— Не думаю. Да и в любом случае — им лучше тебя избегать.

— Не думаешь, значит? То есть — наверняка не знаешь? Или это, чтобы интригу сохранить? А-а ладно. Не отвечай. Интересно как получилось. Я видел, как их снесло. А туши вот, лежат себе на месте, воняют, если принюхаться.

— Бездна забрала сущность, тела остаются нетронутыми.

— А есть резон нам их трогать? Ну чего ты? Алхимия там… кровь монстра… сердце, желчь или печень…

— Направление мысли верное, — пожал плечами маг. — Но конкретно с бехолдера взять нечего, разве что шкуру, она довольно тёплая. Но, как ты заметил, попахивает.

— Бехолдер? — удивился Эйден. — А разве они не должны быть просто призраками? Летающими зубастыми шарами, пожирающими заплутавших в лесу…

— Этот и правда почти круглый, да и зубов хватает. Про заплутавших сам понимаешь, они пытались. А уж летающий… так взгляни на лапы, относительно тонкие и длинные, можно и не заметить. Тем более, если улепётываешь со всех ног.

— Пока доедают более медлительного товарища, — протянул Эйден задумчиво.

Его голос чуть дрогнул, возможно, от холода.

— Ладно, садись там, отдохни. Я разожгу костёр. Можешь выпить немного своего эликсира, но не переборщи, чтобы смог потом уснуть.

Кружевные, напоминающие птичий пух снежинки медленно оседали на неподвижных косматых тушах. Первые всполохи огня отогнали от путников пустую, холодную ночь. Хотя бы на дюжину шагов.

Ритмичный топот сандалий по мостовой сливался с лихорадочным сердцебиением. Пересохшее горло и истерзанные лёгкие разрывало жжением. Пот, пыль и кровь мешались на смуглом лице Камала. Небо только начинало светлеть, до первых лучей солнца оставалось не меньше часа. Он бежал так быстро, как только мог, хотя знал, что уже успел всё, что можно было успеть.

Смерть. Сколько её вокруг. Мгновение, равное последнему вздоху, оно занимает больше места во мне, чем вся предыдущая жизнь. Смерть Прии — страшная потеря, такая, что до конца не удаётся поверить. Смерть Прабодхана — триумф… и благословение Богини. Хотя и в его гибель поверить почти невозможно.

Ловким, звериным прыжком перемахнув через стену, Камал побежал дальше. Несколько крестьян-ворумийцев, уже направлявшихся в поля в этот ранний час, испугано застыли, заметив его. Юноша не остановился, не замедлился. Его взгляд обжёг случайных свидетелей, предостерегая их яснее любых слов. Хотя даже втроём, с вилами и мотыгами, земледельцы не могли представлять опасность для настоящего воина. Воина из Первой сотни, одного из грозных стражей великого хранителя. Камал со злобой сплюнул тягучую слюну. Утеревшись предплечьем, он почувствовал солоноватый, железный привкус. Не пота, но крови. Его крови.

И руки по локоть… Во всех смыслах. Как поверить, что мне удалось? И разве может Богиня требовать лучшей жертвы? Разве может она не принять меня теперь, когда я обезглавил свою касту? Отсёк голову кровожадного змея, пожиравшего и Её детей…

Он бежал, почти не видя дороги, ориентируясь интуитивно и безошибочно. И хоть тело его было на пределе — стоило больше опасаться за разум. Содранные до мяса ногти на правой руке ныли тяжёлой, тянущей болью. Надрубленное, уже воспалившееся ухо пульсировало, наполняя жаром всё тело. Но труднее всего было вынести щемящую, разъедающую досаду, прорывающуюся наружу всякий раз, как в мыслях проступал её образ.

Прия…

Ухо ему порвали два дня назад. Во время последнего погрома ирвилитов. Тогда Камал убил пятерых и столько же ранил. Среди убитых была женщина, старик и красивый юноша, почти ребёнок. Последний сопротивлялся яростнее дикого кота, кидаясь на врагов с рыком и воплями. Беспорядочно орудуя мечом, он достал голову Камала, и за лёгкую рану поплатился жизнью. Убивать парня было особенно тяжело, очень уж легко в нём виделось собственное отражение.

А ногти правой руки остались в неровной дворцовой стене… Должно быть, никто не предполагал, что человек может пробраться в покои хранителя таким путём. Камал смог. Распластавшись на стене словно ящерица, он полз и полз вперёд, удерживаясь от падения пылающей жаждой мести. Прабодхан был виноват во всём. Его порванное ухо. Не высыхающие месяцами, скользкие от крови руки. И запинающееся сердце, уничтоженное и растоптанное вместе со смертью Прии. Карая точно и быстро, он вбил крепкий кинжал прямо в ухо хранителя, затем собрал ладонями кровь тирана и попытался отмыть ею ту, другую… Быть может — у него получилось. Но также справедливо отомстить за смерть возлюбленной уже не вышло. На шум бежали люди. Рашми, старшая жена Прабодхана, была вне досягаемости.

Впереди показалась знакомая арка моста. Но теперь шёпот ручья под ним заглушала одышка и топот ног. Раньше он бегал куда тише, а дышал ровнее. Раньше за мостом всегда ожидали часы глубокого, звенящего наслаждения. С её смертью изменилось всё.

Нет! Всё также, всё по-прежнему! И я снова тороплюсь на встречу с ней. Только в этот раз не будет нужды расставаться. Я не уйду под утро… никогда не уйду.

Камал с трудом замедлил шаг у уличного алтаря Богини. Людей вокруг было не много, набожные аранайцы в масках исчезали сразу, как только ночь начинала таять, а для мирских забот было ещё слишком рано. Чуть не споткнувшись, он ухватился за край огромной каменной чаши, наполненной прохладной водой. Напился, тяжело хрипя и кашляя. Даже на бегу, должно быть, было не так жарко. Распухшее ухо пульсировало, будто заставляя всю голову тлеть изнутри. Мысли путались, о стольком хотелось сказать.

— Я взываю к тебе, Богиня теней… я пришёл просить… просить милости.

Потемневший от времени, поросший сырым лишайником барельеф смотрел на него, не открывая глаз. Безмятежность каменного лика не успокаивала. Казалось, что высеченные искуснейшим резчиком волосы богини шевелятся, поднимаясь и опускаясь независимо от ветра.

— Ты видела, что я пытался жить по твоим заветам. Не всё получалось. Но теперь… Я отрёкся от своей касты и приношу тебе две жертвы, — он достал из-за пояса липкий кинжал, всматриваясь в бурые разводы на лезвии. — Прабодхан вредил твоим слугам, вредил рабам прочих верховных. Вредил и нам, — он тяжело сглотнул, затравленно обернулся, оглядываясь по сторонам. — Я отдаю его жизнь тебе. Моя жизнь не столь ценна, но я отдаю и её тоже. Прими меня, позволь переродиться аранайцем и снова быть с ней. Прошу.

Камал резко полоснул себя по горлу, оросив чашу и барельеф ярко-алыми брызгами. Простояв ещё мгновение, он тихо кашлянул, выронил кинжал и завалился набок. Холодные камни мостовой будто подхватили измождённое тело. С каждой секундой становилось всё мягче и удобнее. Он так устал, так хотел спать.

— Прошу… — залитые кровью губы шевельнулись ещё раз и замерли.

Первые лучи солнца косо скользнули по крышам домов и кронам деревьев, освещая едва заметное смятение в городе.

Особая атмосфера храма, преисполненная почтения и глубины мысли, одинаково действовала как на прихожан, так и на Него. Длинный зал, заполненный молящимися, почти не освещался. Лишь огромная жаровня окрашивала красным всё вокруг. Почти ров, горящий тихим, ровным пламенем. Этот ров отделял невысокую каменную плиту, аскетичный трон Бога, от Его слуг, детей и рабов. А так же позволял брать от них столько силы — сколько могут предложить простые смертные, укрепившиеся в своей вере. Он никогда не брал больше, чем было необходимо.

Несмотря на горящий огонь, в зале было холодно. Настолько, что у подножья каждой из стройных колонн, уходящих далеко вверх, к теряющимся в темноте аркам потолка, нарастал настоящий иней. Монотонный шепот молитв напоминал гудение улья. Люди вразнобой кланялись, сидя на коленях, и их смуглые лица то проявлялись, то снова исчезали в темноте. Уходили ли они совсем? Или просто задерживались внизу, касаясь лбом ледяного пола? Время, подобно неотвратимо текущей реке, не позволяло понять. Его мощный поток безвозвратно сносил всё, что не держалось достаточно крепко. Он сидел здесь уже много дней. Молящихся становилось всё меньше и меньше. Гудящий шёпот звучал всё тише.

— Новый повод для скорби, мой дорогой друг? — теперь в зале оставалась лишь одна девушка, и она встала с колен, обращаясь к нему.

— Аранайя. Дорогая подруга… Верни тело моей ученице и впредь не касайся её.

Стройная девушка потупила взгляд. Её волосы поднялись и дрогнули при движении, словно дрейфуя в прозрачной водяной толще.

— Ты нетерпелив. Почти нетерпим. А ведь я пришла, сочувствуя твоей утрате. Твой старший жрец пал, а свита рвёт на части то, что могло бы от него остаться. На улицах режут и жгут. Конечно, твоё сердце полно печали.