Джером Джером – О привидениях и не только (страница 37)

– Здесь нет ни капли оригинальности, – говорит он. – Книга целиком списана с Ветхого Завета. Это же всем известная история Адама и Евы. Герой – обычный человек, с двумя руками, двумя ногами и головой (так называемой!). Это всего лишь моисеевский Адам, только под другим именем! А героиня – всего лишь женщина! И представлена нам красавицей с длинными волосами. Автор может называть ее Анджелиной или каким угодно другим именем, но, безусловно, он (сознательно или бессознательно) списал ее прямо с Евы. Оба персонажа – бесстыдный плагиат с Книги Бытия. О, где же найти оригинального автора!

Как-то весной я гулял за городом. Стояла дивная весна, не такая, какую нам предлагают в наши жалкие времена при этом бессовестном правительстве – помесь восточного ветра, пурги, снега, дождя, слякоти, тумана, мороза, града, гололеда и гроз, – а солнечная, чудесная весна с голубым небом, в точности такая, какие регулярно случались в бытность мою юношей, и все вокруг было по-другому.

Такая весна считалась бы чудесной даже и в те золотые дни, и когда я брел по пробуждающейся земле, и видел, как повсюду проклевывается зелень, и любовался румянцем на живой изгороди из боярышника, становившимся все ярче под поцелуями солнца; и смотрел вверх, на гордые старые деревья-матери, укачивающие мириады детишек-почек на своих сильных любящих руках, поднимающие их высоко вверх, чтобы пролетающий западный ветер, смеясь, приласкал их; и замечал желтые примулы, пробивающиеся сквозь плотный ковер старой листвы, устилающий землю в лесу; и видел новый расцвет полей, и видел новый свет на холмах, и слышал радостное пение птиц, и слышал из рощ, лугов и с ферм робкий зов только что появившихся на свет существ – как они удивлялись, что живут! – и вдыхал свежий запах земли, и чуял обещание в воздухе, и ощущал сильную руку ветра, и дух мой поднимался. Весна пришла и ко мне, пробудила во мне странную новую жизнь, наполнила странной новой надеждой, и я тоже стал частью природы, и все это была весна! В сердце моем распускались нежные листочки, яркие цветы жизни и благодарности раскрывались у его корней. Все мои члены наполнились новой силой. Новая кровь струилась по моим жилам, а в голове рождались благородные мысли и благородные стремления.

И я шел, а Природа шла рядом и говорила со мной, и показывала мне весь мир и себя саму, и пути Господни становились для меня яснее.

И мне стало так жаль, что все эти прекрасные, драгоценные мысли и идеи, заполнявшие меня, останутся неизвестными для остального человечества, что я разбил палатку у небольшого коттеджа и приступил к работе, чтобы записывать их по мере того, как они ко мне приходят.

– Мне пеняли, – сказал я себе, – что я не пишу настоящей, первоклассной литературы, что мои произведения нельзя назвать по-настоящему художественными. Больше этих упреков не будет. Я напишу очерк, который станет классикой. До сих пор я работал для обычного, повседневного читателя. Чистая правда, мне давно пора сделать что-нибудь для усовершенствования литературы моей любимой страны.

И я написал великолепный очерк (вроде бы мне нехорошо это говорить, но, с другой стороны, почему бы и нет?) о весне, о том, какие мысли и чувства она пробуждает в человеке. Он был полон возвышенных мыслей, первоклассных идей и изысканного остроумия. В моем очерке имелся лишь один недостаток: он был слишком хорош. Мне бы даже хотелось поместить в него какую-нибудь банальность, чтобы он не измучил рядового читателя; слишком много мудрости может и утомить.

Жаль, что теперь я не могу вспомнить ни одного блестящего места из того очерка и предъявить их здесь, чтобы вы сами на них взглянули, – это намного проще, чем объяснять, до чего это было прекрасно. К сожалению, сейчас ни одна строчка мне в голову не приходит.

Я очень гордился этим очерком и, вернувшись в город, нанес визит одному своему старшему другу, критику. Я бы ни за что не решился показать ему свою обычную работу, потому что он и в самом деле превосходил всех своих коллег, и чтение моих рядовых произведений доставило бы ему немалое огорчение. Но этот очерк, думалось мне, ему должен понравиться.

– Ну, что вы об этом думаете? – спросил я, дочитав.

– Превосходно, – ответил он. – Составлено просто отменно. Я и не знал, что вы так хорошо знакомы с трудами прежних писателей. Право же, кажется, нет ни одного классического произведения, которого вы здесь не процитировали. Но откуда… откуда, – задумчиво добавил он, – вы почерпнули вашу последнюю идею? Я никак не могу ее припомнить. Уж не ваша ли она собственная?

Он посоветовал мне вычеркнуть ее. Не то чтобы она совсем плоха, но современная мысль, вставленная в такое уникальное собрание отрывков из древних авторов, портит всю задумку.

И он перечислил мне множество мертвых-и-погребенных джентльменов, из чьих произведений я, по его мнению, составил свой очерк.

– Но, – возразил я, оправившись от изумления настолько, что смог заговорить, – это вовсе не собрание отрывков. Я сам записал все эти мысли, когда они пришли ко мне. И никогда не читал никого из упомянутых вами авторов, кроме Шекспира.

Разумеется, Шекспир был просто обязан оказаться среди остальных. Я уже готов возненавидеть этого человека. Его вечно выставляют перед нами, молодыми авторами, как образец, а я образцы просто терпеть не могу. Помню, учился у нас в школе один образцовый мальчик, Генри Саммерс, так вот нам его все время ставили в пример. Вечно одно и то же: «Посмотрите на Генри Саммерса! Он никогда не ставит предлог перед глаголом и не делает ошибок в написании слов». Или: «Почему вы не можете писать, как Генри Саммерс? Он не заливает чернилами всю свою тетрадь, да еще и самого себя в придачу!» Очень скоро нам до смерти надоело бесконечное «Посмотрите на Генри Саммерса!», и как-то раз после уроков по пути домой мы заманили Генри Саммерса в укромный дворик, а когда он оттуда вышел, смотреть на него уже не стоило.

А теперь слышишь то и дело: «Посмотрите на Шекспира!», «Почему вы не пишете, как Шекспир?», «Шекспир никогда бы не позволил себе такую шутку. Почему вы не шутите, как Шекспир?»

А уж если ты драматург, то еще хуже. «Почему вы не пишете пьесы, как у Шекспира?» – с негодованием спрашивают тебя. «Шекспир никогда не выбрал бы в комические персонажи безденежного капитана парохода!», «Шекспир ни за что бы не допустил, чтобы его герой назвал девушку «душка». Почему вы не подражаете Шекспиру?» Но, если начнешь подражать Шекспиру, тебе непременно скажут, что только болван может пытаться копировать Шекспира.

Хорошо бы увидеть Шекспира на улице и как следует отколотить его!

Но вернемся к предыдущему вопросу.

– Ничего не могу поделать, – произнес мой приятель-критик. – Основа каждой мысли и идеи в этом вашем очерке взята у названных мной авторов. Если вы сомневаетесь, я сейчас принесу книги и покажу вам эти места.

Но я отклонил предложение. Сказал, что полагаюсь на его слово и не хочу видеть указанных отрывков.

– Если, – сказал я, – все эти писатели – эти Платоны, и Сократы, и Цицероны, и Софоклы, и Аристофаны, и Аристотели, и все прочие – воспользовались моим отсутствием и решили испортить мне все дело, я о них и слышать не желаю.

Я надел шляпу и ушел, и с тех пор даже и не пытался написать что-нибудь оригинальное.

Однажды во сне мне пригрезилось видение. (Это такая вещь, которая может присниться человеку. Я понимаю, что ничего другого нам присниться не может, но фраза звучит поэтично и по-библейски, так что я ее оставлю.) Мне пригрезилось, что я оказался в странной стране, можно сказать, в невероятной стране. Ею управляли исключительно критики.

Люди в этой странной стране были очень высокого мнения о критиках (почти такого же высокого, как сами критики о себе, хотя, разумеется, не совершенно такого же, это просто невозможно), и они согласились, чтобы критики во всем ими руководили. Я прожил в этой стране несколько лет, но во сне понимал, что это не самое веселое место для жизни.

Прежде всего в этой стране жили авторы, и они писали книги. Но критики не могли найти в их книгах ничего оригинального и очень жалели, что люди, которые могли бы с пользой для дела пропалывать картошку, понапрасну тратят свое время и время критиков, что куда важнее, чем собирать под одной обложкой коллекцию банальностей, известных каждому школьнику, а также подают к столу старые интриги и истории, столько раз приготовленные для публики, что она ими давно пресытилась.

А писатели читают то, что написали критики, и вздыхают, и перестают сочинять книги, и идут пропалывать картофель, как им посоветовали. У них нет опыта в прополке картофеля, и делают они это очень плохо, а люди, чей картофель они пропалывают, очень настойчиво рекомендуют им оставить это занятие и снова начать сочинять книги. Но невозможно следовать советам всех и каждого.

Еще в этом странном мире жили художники, они рисовали картины, а критики приходили и рассматривали их в лорнеты.

– Нет ничего оригинального в этих картинах, – говорили критики. – Все те же старые краски, старая перспектива, старый закат, старое море, и суша, и небо, и фигуры. Зачем эти несчастные тратят попусту свое время и рисуют картины, если они могут с бо́льшим успехом залезать на стремянки и красить дома?