Джером Джером – Избранные произведения в двух томах. Том первый. (страница 40)

Следующий день был в точности схож с предыдущим. Дождь лил по-прежнему, мы сидели под брезентом, в макинтошах, и медленно плыли вниз по течению.

Один из нас, — я забыл, кто именно, но, кажется, это был я, — сделал слабую попытку вернуться к цыганской ерунде о детях природы и наслаждении сыростью, но из этого ничего не вышло. Слова: «Не боюсь я дождя, не боюсь я его!» — очень уж не вязались с нашим настроением.

В одном мы были единодушны, а именно в том, что, как бы то ни было, мы доведем наше предприятие до конца. Мы решили наслаждаться рекой две недели и были намерены использовать эти две недели целиком. Пусть это будет стоить нам жизни! Разумеется, наши родные и друзья огорчатся, но тут ничего не поделаешь. Мы чувствовали, что отступить перед погодой в нашем климате значило бы показать недостойный пример грядущим поколениям.

— Осталось только два дня, — сказал Гаррис, — а мы молоды и сильны. В конце концов мы, может быть, переживем все это благополучно.

Часа в четыре мы начали обсуждать планы на вечер. Мы только что миновали Горинг и решили пройти до Пэнгборна и заночевать там.

— Еще один веселый вечерок, — пробормотал Джордж.

Мы сидели и размышляли о том, что нас ожидает. В Пэнгборне мы будем около пяти. Обедать кончим примерно в половине шестого. Потом мы можем бродить по деревне под проливным дождем, пока не придет время ложиться спать, или сидеть в тускло освещенном трактире и читать старый «Ежегодник».

— В «Альгамбре» было бы, черт возьми, повеселей, — сказал Гаррис, на минуту высовывая голову из-под парусины и окидывая взором небо.

— А потом мы бы поужинали у **[7], — прибавил я почти бессознательно.

— Да, я почти жалею, что мы решили не расставаться с лодкой, — сказал Гаррис, после чего все мы довольно долго молчали.

— Если бы мы не решили дожидаться верной смерти в этом дурацком сыром гробу, — сказал Джордж, окидывая лодку враждебным взглядом, — стоило бы, пожалуй, вспомнить, что из Пэнгборна в пять с чем-то отходит поезд на Лондон, и мы бы как раз успели перекусить и отправиться в то место, о котором вы только что говорили.

Никто ему не ответил. Мы переглянулись, и каждый, казалось, прочел на лицах других свои собственные низкие и грешные мысли. В молчании мы вытащили и освидетельствовали наш чемодан. Мы посмотрели на реку, — ни справа, ни слева не было видно ни души.

Двадцать минут спустя три человеческие фигуры, сопровождаемые стыдливо потупившейся собакой, украдкой пробирались от лодочной пристани у гостиницы «Лебедь» к железнодорожной станции. Их туалет, достаточно неопрятный и скромный, состоял из следующих предметов: черные кожаные башмаки — грязные; фланелевый костюм — очень грязный; коричневая фетровая шляпа — измятая; макинтош — весь мокрый; зонтик.

Мы обманули лодочника в Пэнгборне. У нас не хватило духу сказать ему, что мы убегаем от дождя. Мы оставили на его попечение лодку и все ее содержимое, предупредив его, что она должна быть готова к девяти часам утра. Если… если что-нибудь непредвиденное помешает нам вернуться, мы ему напишем.

В семь часов мы были на Паддингтонском вокзале и оттуда прямо направились в упомянутый мной ресторан. Слегка закусив, мы оставили там Монморенси и распоряжение приготовить нам ужин к половине одиннадцатого, а сами двинулись на Лестер-сквер.

В «Альгамбре» мы привлекли к себе всеобщее внимание. Когда мы подошли к кассе, нас грубо направили за угол, к служебному входу, и сообщили, что мы опаздываем на полчаса.

Не без труда мы убедили кассира, что мы вовсе не всемирно известные «гуттаперчевые люди с Гималайских гор», и тогда он взял у нас деньги и пропустил нас.

В зрительном зале мы имели еще больший успех. Наш замечательный смуглый цвет лица и живописные костюмы приковывали к себе восхищенные взгляды. Все взоры были устремлены на нас.

Это были чудесные мгновенья.

Мы отбыли вскоре после первого балетного номера и направили свои стопы обратно в ресторан, где нас уже ожидал ужин.

Должен сознаться, этот ужин доставил мне удовольствие. Последние десять дней мы жили главным образом на холодном мясе, пирогах и хлебе с вареньем. Эта пища проста и питательна, но в ней нет ничего возвышающего, и аромат бургундского вина, запах французских соусов, чистые салфетки и изящные хлебцы оказались желанными гостями у порога нашей души.

Некоторое время мы молча резали и жевали; наконец наступила минута, когда, устав сидеть прямо и крепко держать в руке вилку и нож, мы откинулись на спинки стульев и двигали челюстями вяло и небрежно. Мы вытянули ноги под столом, наши салфетки попадали на пол, и мы нашли время критически оглядеть закопченный потолок. Мы отставили стаканы подальше и чувствовали себя добрыми, тактичными и всепрощающими.

Гаррис, который сидел ближе всех к окну, отдернул штору и посмотрел на улицу.

Вода на мостовой слегка поблескивала, тусклые фонари мигали при каждом порыве ветра, дождь, булькая, шлепал по лужам, устремлялся по желобам в сточные канавы. Редкие прохожие, мокрые насквозь, торопливо пробегали, согнувшись под зонтиком; женщины высоко поднимали юбки.

— Ну что же, — сказал Гаррис, протягивая руку к стакану, — мы совершили хорошую прогулку, и я сердечно благодарю за нее нашу старушку Темзу. Но я думаю, мы правильно сделали, что вовремя с нею расстались. За здоровье Троих, спасшихся из одной лодки!

И Монморенси, который стоял на задних лапах у окна и смотрел на улицу, отрывисто пролаял в знак своего полного одобрения этому тосту.

РАССКАЗЫ

Из сборника

«ПРАЗДНЫЕ МЫСЛИ ЛЕНТЯЯ»

1889

О праздности

то касается праздности, в этом деле я осмелюсь считать себя специалистом. Человек, который в годы моей юности погружал меня в источник премудрости, получая за это девять гиней в семестр (без добавочного вознаграждения), часто говорил, что никогда не встречал мальчика, способного так мало сделать, потратив такую уйму времени; и я вспоминаю, как однажды моя бедная бабушка, прервав свои наставления о пользе чтения молитвенника, заметила, что считает в высшей степени невероятным, чтобы я когда-нибудь сделал то, чего не следует, но уверена, что почти ничего из того, что мне следует сделать, я не сделаю.

Боюсь, что я не оправдал первую половину предсказания дорогой старушки. Да поможет мне бог! Несмотря на всю свою лень, я делал многое, чего делать не следовало. Но вторая часть ее предсказания сбылась полностью: я не сделал почти ничего из того, что должен был сделать. Стремление к праздности всегда было сильной чертой моего характера. Я не претендую на похвалу — это у меня врожденный дар. Мало кто им обладает! На свете есть множество людей ленивых и медлительных, но настоящий лентяй — редкость. Это не тот человек, который болтается без дела, засунув руки в карманы. Напротив, самой поразительной чертой лентяя является то, что он всегда страшно занят.

Невозможно вполне наслаждаться праздностью, если у вас нет множества дел. Если человеку нечего делать, безделье не доставляет ему никакого удовольствия. Оно тогда само становится занятием, и весьма обременительным. Праздность, так же как и поцелуй, доставляет нам наибольшее наслаждение, когда это запретный плод.

Много лет тому назад, когда я был молод, я серьезно заболел, — я так и не мог уразуметь, чем я болел, помню только, что у меня был сильнейший насморк. Но, по-видимому, со мной случилось что-то очень серьезное, так как доктор сказал, что мне следовало бы прийти к нему месяц назад и что если бы это (что именно, я не знаю) продлилось еще с неделю, он отказался бы отвечать за последствия. Удивительное дело, я никогда не встречал лечащего врача, который не заявлял бы, что еще день промедления — и болезнь станет неизлечимой. Наш медицинский советчик, философ и друг похож на героя мелодрамы, — он всегда появляется на сцене только в последний момент, как бы по воле самого привидения.

И вот, как я уже говорил, я был очень болен, и меня отправили на месяц в Бэкстон, со строгим предписанием ничего не делать все это время.

— Вам требуется только покой, — сказал доктор, — полный покой.

Передо мной раскрывалась восхитительная перспектива. «Этот человек, очевидно, понимает мою болезнь», — сказал я себе; и подумал о чудесных четырех неделях dolce far niente[8] с примесью болезни. Не слишком много болезни, ровно столько, сколько нужно, чтобы придать лени оттенок страдания и сделать ее поэтической. Я буду поздно вставать, затем не спеша пить шоколад и завтракать в домашних туфлях и халате. Я буду лежать в саду в гамаке и читать сентиментальные романы с печальным концом, пока книга не выпадет из моей обессилевшей руки, а тогда стану мечтательно глядеть на далекую синеву небесного свода, следя за движением волнистых облаков, проплывающих в пространстве как корабли с белыми парусами, и слушать веселое пенье птиц и тихий шелест деревьев. Когда же я ослабею настолько, что не смогу выходить в сад, я буду сидеть, обложенный подушками, у открытого окна на первом этаже, такой похудевший и интересный, что все хорошенькие девушки станут вздыхать, проходя мимо меня.

А два раза в день меня будут возить в кресле к источнику пить воду. О, эти воды! Тогда я ничего о них не знал, и они меня занимали. «Пить воды!» — звучало так аристократично, так в стиле эпохи королевы Анны! Я решил, что они мне понравятся. Но через три или четыре дня — брр! Описание, данное этим водам Сэмом Уэллером, который говорит, что «по вкусу они напоминают ему теплый утюг», дает только слабое представление об их тошнотворности. Если что-либо может заставить больного быстро поправиться, так это мысль, что, пока он не выздоровеет, ему придется ежедневно выпивать по стакану этих вод.