Джером Дэвид Сэлинджер – Девять рассказов (страница 7)

– Нет, правда, Эль. Мне нужно быть в Ларчмонте. То есть, мистер Уэйенбург такой милый – терпеть не могу…

– Позвони и скажи, что тебя убили. Отдай мне этот чертов стакан.

– Нет, честно, Эль. То есть, скоро будет ужас, как скользко. У меня в машине почти нет незамерзающей жидкости. То есть, если я не…

– Пусть себе замерзает. Иди, звони. Скажи, ты умерла, – сказала Элоиза. – Отдай мне это.

– Что ж… Где телефон?

– Он уехал, – сказала Элоиза, унося пустые стаканы в направлении столовой, – тудой.

Она резко остановилась на пороге между гостиной и столовой и изобразила скрежет и удар. Мэри Джейн захихикала.

– То есть, ты же толком не знала Уолта, – сказала Элоиза без четверти пять, лежа навзничь на полу, поставив стакан себе на плоскую грудь. – Он единственный из всех ребят, кого я знала, умел меня рассмешить. То есть, по-настоящему рассмешить, – он посмотрела на Мэри Джейн. – Помнишь тот вечер – в наш последний год, – когда эта полоумная Луиза Хермансон ввалилась в комнату в этом черном лифчике, который купила в Чикаго?

Мэри Джейн хихикнула.

Она лежала ничком на диване, положив подбородок на подлокотник, и смотрела на Элоизу. Ее стакан стоял на полу, рядом.

– Ну, он умел меня вот так рассмешить, – сказала Элоиза. – В разговоре умел. По телефону умел. Даже в письме. И что самое приятное – он даже не старался быть смешным – он просто был смешным, – она чуть повернула голову к Мэри Джейн. – Эй, не подкинешь мне сигаретку?

– Не дотянусь, – сказала Мэри Джейн.

– Коза ты, – Элоиза снова подняла глаза к потолку. – Как-то раз, – сказала она, – я упала. Я обычно дожидалась его на автобусной остановке, прямо возле АМ[9], и как-то раз он поздно подошел, когда уже автобус отчаливал. Мы бросились бежать, и я упала и лодыжку подвернула. Он сказал: «Бедный дядюшка Криволап[10]». Насчет моей лодыжки. Бедный старый дядюшка Криволап – так он меня назвал… Господи, каким он был хорошим.

– Разве у Лью нет чувства юмора? – сказала Мэри Джейн.

– Что?

– Разве у Лью нет чувства юмора?

– Ой, господи! Кто ж его знает? Да. Наверно, есть. Он смеется над мультиками и всяким таким.

Элоиза подняла голову, взяла стакан у себя с груди и отпила.

– Ну, – сказала Мэри Джейн. – Это еще не главное. То есть, это не главное.

– Что не главное?

– Ну… знаешь. Смех и все такое.

– Кто это сказал? – сказала Элоиза. – Слушай, если ты не в монашки записалась, почему не посмеяться?

Мэри Джейн хихикнула.

– Ты оторва, – сказала она.

– Ой, господи, хорошим он был, – сказала Элоиза. – Он или смешным был, или милым. Но без всяких сюси-пуси. По-особенному милым. Знаешь, что он сделал как-то раз?

– Не-а, – сказала Мэри Джейн.

– Мы ехали поездом из Трентона в Нью-Йорк – его как раз только призвали. В вагоне было холодно, и я как бы укрыла нас моим пальто. Помню, на мне еще был кардиган Джойс Морроу – помнишь, был у нее такой кардиган нежно-голубой?

Мэри Джейн кивнула, но Элоиза даже не взглянула на нее.

– Ну, он как бы положил мне руку на живот. Понимаешь. В общем, он вдруг сказал, что у меня до того красивый живот, что он бы хотел, чтобы сейчас вошел какой-нибудь офицер и приказал ему разбить другой рукой окно. Сказал, что хочет, чтобы все было по-честному. Потом убрал руку и сказал кондуктору расправить плечи. Сказал ему, если он чего и не выносит, так это когда человек своей формой не гордится. Кондуктор ему сказал только дальше спать, – Элоиза ненадолго задумалась, затем сказала: – Дело даже не в том, что он говорил, а как он это говорил. Ты понимаешь.

– Ты когда-нибудь рассказывала Лью о нем – в смысле, вообще?

– Ой, – сказала Элоиза, – я как-то попыталась. Но первое, что он спросил меня, это в каком он был звании.

– И в каком же?

– Ха! – сказала Элоиза.

– Нет, я только в смысле…

Элоиза вдруг рассмеялась утробным смехом.

– Знаешь, что он сказал как-то раз? Сказал, что чувствует, что продвигается в армии, но не в том направлении, как все остальные. Сказал, что, когда получит свое первое повышение, ему не лычки нашьют, а рукава отрежут. Сказал, когда он станет генералом, будет ходить голым. Все, что на нем останется из одежды, это пехотная пуговка в пупке, – Элоиза посмотрела на Мэри Джейн, но та не смеялась. – Тебе это не кажется смешным?

– Кажется. Только, почему ты как-нибудь не расскажешь о нем Лью?

– Почему? Потому что у него, черт возьми, ума недостаточно – вот, почему, – сказала Элоиза. – И потом. Послушай меня, карьеристочка. Если ты когда-нибудь снова выйдешь замуж, не рассказывай мужу ничего. Слышишь меня?

– Почему? – сказала Мэри Джейн.

– Потому, что я так сказала, вот почему, – сказала Элоиза. – Им хочется думать, что тебя всю жизнь тошнило, когда к тебе приближался мальчик. И это не шутка. Ну, ты можешь рассказывать им всякое разное. Но только не откровенничай. В смысле, никогда не откровенничай. Если расскажешь, что когда-то знала симпатичного мальчика, надо тут же добавить, что он был чересчур симпатичным. А если скажешь, что знала остроумного мальчика, нужно сказать, что он был как бы таким умником или себе на уме. А не то, тебя будут по любому поводу по башке лупить этим мальчиком, – Элоиза умолкла, чтобы отпить из стакана и собраться с мыслями. – Ну, – сказала она, – тебя выслушают очень так по-взрослому и все такое. Даже напустят такой адски умный вид. Но не обманывайся. Поверь мне. Тебе ад устроят, если признаешь за ними хоть какой-нибудь ум. Поверь на слово.

Мэри Джейн с тоскливым видом подняла подбородок с подлокотника дивана. И опустила для разнообразия на предплечье. Она обдумала совет Элоизы.

– Ты ведь не назовешь Лью неумным? – сказала она.

– Не назову?

– То есть, разве он не умный? – сказала Мэри Джейн невинно.

– А, – сказала Элоиза, – что толку говорить? Замнем. Я на тебя только тоску нагоняю. Заткни меня.

– Ну, чего ж ты тогда вышла за него? – сказала Мэри Джейн.

– О, господи! Я не знаю. Он сказал, что любит Джейн Остен. Сказал, ее книги многое для него значат. Именно так и сказал. Когда мы поженились, я выяснила, он ни одной ее книги не прочел. Знаешь, кто его любимый автор?

Мэри Джейн покачала головой.

– Л. Мэннинг Вайнс. Никогда о нем не слышала?

– Не-а.

– Вот, и я тоже. И никто не слышал. Он написал книжку о том, как четыре мужика умерли голодной смертью на Аляске. Лью не помнит название, но говорит, она так прекрасно написана, что он ничего подобного не читал. Иисус Христос! Он даже не может честно сказать, что она ему нравится потому, что там четыре типа с голодухи умерли в иглу или вроде того. Вместо этого он скажет, что она прекрасно написана.

– Ты слишком критична, – сказала Мэри Джейн. – Серьезно, ты слишком критична. Может, это хорошая…

– Поверь мне на слово, никакая она не хорошая, – сказала Элоиза. Она подумала немного и добавила: – У тебя хотя бы есть работа. В смысле, у тебя хотя бы…

– Но послушай, – сказала Мэри Джейн. – Как ты думаешь, ты когда-нибудь скажешь ему хотя бы, что Уолта убили? То есть, он ведь не станет ревновать, если узнает, что Уолта… ну, понимаешь. Убили и все такое.

– Краля ты моя! Бедная ты невинная карьеристочка, – сказала Элоиза. – Да он бы еще хуже стал. С потрохами сожрал бы. Послушай. Все, что он знает, это что я гуляла с кем-то по имени Уолт – с каким-то остряком без звания. И я ни в коем случае не скажу ему, что его убили. Ни в коем случае. А если бы сказала – чего я не сделаю, – но, если бы сказала, я бы сказала, что его убили в бою.

Мэри Джейн выставила подбородок дальше на предплечье.

– Эль, – сказала она, – почему ты мне не расскажешь… как его убили? Клянусь, я никому не скажу. Честно. Пожалуйста.

– Нет.

– Пожалуйста. Честно. Я никому не скажу.

Элоиза осушила стакан и поставила обратно, себе на грудь.

– Расскажешь Акиму Тамироффу, – сказала она.

– Нет, не расскажу! В смысле, никому не расскажу…

– Ну, – сказала Элоиза, – его полк где-то отдыхал. Между боями или вроде того, это мне его друг написал потом. Уолт еще с одним парнем упаковывал эту японскую печку. Какой-то полковник хотел отправить ее домой. Или они ее распаковывали, чтобы заново упаковать – не знаю точно. Короче, в ней было полно бензина и всякой дряни, и она у них в руках взорвалась. Другой парень только глаза лишился.

Элоиза заплакала. И накрыла рукой пустой стакан, чтобы тот не упал.

Мэри Джейн соскользнула с дивана, подползла на четвереньках к Элоизе и стала гладить по голове.