Джереми Робинсон – Кронос (страница 12)
Проследив взглядом вдоль стены от своего окна, она увидела лестницу, по которой шел Аттикус. Но… на ней никого не было. От того места, где лестница спускалась к земле, Андреа отделяли кусты сирени, закрывающие обзор. Она пробежала вдоль кустов, пытаясь что-нибудь сквозь них разглядеть.
На короткий миг Андреа показалось, что она видит неотчетливую фигуру, цепляющуюся за выступ у самой земли, но спустя миг фигура исчезла. Окрикнуть беглеца по имени — значило бы привлечь внимание по-прежнему дежурящих у больницы репортеров, поэтому она сдержалась и только побежала быстрее.
Наконец, задыхаясь, Андреа добралась до угла здания. Там никого не оказалось.
В пяти футах от нее стоял черный микроавтобус с потушенными фарами и выключенным двигателем, скорее всего принадлежащий какому-нибудь телеканалу. Больше спрятаться было негде. Вряд ли машина специально поджидала тут Аттикуса — иначе ее бы уже и след простыл. Но чего не бывает…
Осторожно приблизившись к микроавтобусу, Андреа протянула руку к задней двери. Нажала кнопку и дернула за ручку — заперто. Обошла кругом и опробовала все двери — также заперты. Положила руку на капот. Ночной воздух был гораздо теплее — значит, машина стоит здесь довольно давно.
Андреа осмотрелась по сторонам. Никого. Аттикус исчез, как привидение.
«Нет, — сообразила она, — как „котик“».
12
Аттикус наблюдал, как Андреа подходит к микроавтобусу. Несколькими секундами раньше он пролетел оставшийся до земли десяток футов, перекатился и, замерев, услышал ее шаги и прерывистое дыхание. Он вовсе не желал сейчас дискутировать, но и деваться ему было некуда. Вдруг чья-то рука обхватила его поперек туловища, а вторая закрыла рот. Обладатель недюжинной хватки затащил Аттикуса внутрь машины. Хорошо смазанная дверь бесшумно скользнула на место.
Он слышал, как Андреа дергает заднюю дверь, а затем обходит вокруг микроавтобуса, проверяя другие. Если б не Андреа, он бы давно уже сломал руку неизвестному похитителю, но не хотел впутывать женщину во что бы то ни было. Она явно не интересовала людей в микроавтобусе, иначе бы ее тоже схватили. Когда Андреа, потеряв надежду, пошла прочь, не сводя глаз с парковки, неизвестный убрал руку со рта Аттикуса.
— Если вы репортеры, мало вам не покажется, — угрожающим тоном произнес Аттикус.
Не успел он что-либо предпринять, как в машине вспыхнул свет.
— Ну-ну, доктор Янг, ведь вы не ударите священника? — спросил улыбающийся субъект, и вправду одетый как католический священник. На вид ему было не больше тридцати, и выглядел он, насколько позволяла обстановка, вполне приветливым.
Рядом с ним высился гигант в рубашке-гавайке, такой же уродливой, как и лицо ее хозяина. Уши все покарябанные — вероятно, в результате многочисленных уличных разборок, да еще и нос свернут на сторону. Впрочем, на Аттикуса устрашающий вид здоровяка не произвел особого впечатления. Ему часто доводилось драться с людьми, хотевшими его убить, но его лицо изуродовать не удалось никому. Даже приблизиться на расстояние удара. В тесном кузове микроавтобуса более крупный противник имел преимущество, однако в большинстве случаев Аттикусу достаточно было нанести лишь один удар. Надо постараться, чтобы этого хватило и теперь.
Он уже приготовился к бою, но… Священник придвинулся ближе и, не прекращая улыбаться, протянул руку.
Аттикус не принял ее:
— Даю вам тридцать секунд.
Ему не нужно было уточнять, что произойдет потом: выражение глаз говорило внушительнее любых слов. Мужчина в дурацкой рубахе усмехнулся. Аттикус наградил его убийственным взглядом, так что тот мигом убрал улыбку.
— Доктор Янг, — сказал священник. — Я отец О'Ши. — Он кивнул на своего спутника. — Это мой товарищ Римус. Нам было поручено разыскать вас.
Аттикус молчал с таким видом, будто он вообще ничего не слышит.
— Наш работодатель жаждет с вами встретиться. — Священник заметно нервничал. — Он хочет вам помочь.
— Чем помочь? — прорычал Аттикус. — Похоронить мою дочь? Провести сеанс психоанализа? Пригласить на «Тудэй шоу»,[17] чтобы во всеуслышание поведать мою душераздирающую историю?
О'Ши чуть подался назад.
— Нет, ничего такого. Он хочет помочь вам его убить. Он хочет найти чудовище и… хочет, чтобы вы его убили.
Аттикус присмотрелся к мужчинам — определенно не военные. Римус, похоже, имел некоторое отношение к армии, но давно. Аттикус склонялся к тому, чтобы поверить им, но терялся в догадках: как человек, кто бы он ни был, способен помочь ему убить монстра?
— Кто вас послал?
— Он желает сохранить инкогнито.
— Имя, или я ухожу. — Аттикус повернулся к двери.
— Тревор Манфред.
Имя показалось знакомым. Но где он слышал его?
— Он пятый в списке богатейших людей планеты, — с гордостью присовокупил Римус.
Теперь Аттикус вспомнил: несколько лет назад он читал о нем статью в «Таймс». Манфред вел жизнь отшельника, плавая по морям-океанам на огромной яхте. Известный тем, что организовал немало научных экспедиций, он, впрочем, не мог похвалиться сколь-нибудь значимыми успехами ни по числу находок, ни по научным открытиям. Полагали, что львиную долю найденного Манфред оставляет себе, и, как следствие, он не являлся желанным гостем в большинстве государств. Но если он сможет помочь…
— Вы в курсе, где я живу?
Мужчины кивнули. Аттикус в этом и не сомневался.
— Отвезите меня домой.
13
Аттикус вышел из микроавтобуса и, словно зомби, поплелся к дому. Каждый шаг давался ему с трудом: к старым душевным ранам добавились новые, и все-то они, похоже, раскрылись и враз закровоточили, причиняя жуткую боль. Он не дошел еще до выстланной сланцем подъездной дорожки, как почувствовал, что не в состоянии сделать и шага. Один лишь вид белого викторианского особняка с синими ставнями лишил его силы духа. А что его ждет внутри? Фотографии. Запахи. Воспоминания. Они атакуют и причинят большую боль, чем любое изобретенное человечеством оружие. Внутри его ждет пытка, какой не увидишь в самом кошмарном сне.
Аттикус вошел в дом. Все-таки учили же его проникать в самое пекло ада и возвращаться невредимым. Под ногами, как всегда, заскрипели ступеньки. Вот нам и первое воспоминание: Джиона научилась читать на этой лестнице в возрасте трех лет, задолго до своих сверстников. Как она удивила родителей, когда вдруг, стоя на ступеньках, начала читать вслух «Луна, спокойной ночи». К пяти годам она уже прочла «Джеймс и гигантский персик»,[18] а дальше ее было не остановить.
Всего лишь сутки прошли с тех пор, как Аттикус последний раз был дома, но, когда он открыл дверь и зашел, показалось, будто он попал в чужой мир. Все здесь было не так: выстроившиеся в два ряда в холле ботинки и кроссовки, грязные кастрюли на кухне, разбросанные на кофейном столике карточки судоку.[19] В последние два года отношения отца с дочерью были далеки от идеальных, тем не менее они порою вели заочную борьбу в судоку — молчаливое соревнование, которое хоть как-то их объединяло.
И фотографии.
Аттикус привык к тому, что по всему дому развешаны и расставлены фотографии Марии. Он не хотел их убирать, считая попытку забыть ее предательством. Любовь есть любовь, ее нельзя просто взять и стереть, спрятать, забыть… Нечего и пытаться.
«Ты можешь, — думал Аттикус, — ты можешь отомстить за утраченную, украденную любовь».
Он задерживался возле фотографий, и каждая вызывала в нем бурю эмоций — до ощущения физической боли. В голове мелькали воспоминания обо всех событиях их совместной жизни: вот они поженились, вот родилась Джиона… Последней висела фотография, на которой была запечатлена вся семья, включая его родителей и брата.
И именно этот снимок причинил Аттикусу боль наибольшую. Ведь он до сих пор не позвонил родным! Он вдруг подумал: они же знать не знают о том, что Джионы больше нет, и до сих пор надеются увидеть его с дочерью через два дня.
Аттикус медленно набирал номер, руки его дрожали.
— Алло! — тихо ответили на том конце провода.
— Ма-ама? — Голос Аттикуса дрогнул, но больше ничего говорить было и не нужно.
— О детка, о, как мне жаль. — Она заплакала. — Мы видели в новостях. Не могу в это поверить. О дорогой…
Аттикус глянул на автоответчик. Шестнадцать звонков. Они пытались до него дозвониться.
— Извини, что не позвонил раньше.
— Дорогой, не беспокойся из-за этого. — Мать перестала плакать и теперь только шмыгала носом. — Коннер уже едет. Жди его с минуты на минуту.
Аттикус тяжело вздохнул. Как бы ему хотелось увидеть брата! Очень не многие люди понимали его, думали так же, как он. Брат был одним из таких людей, но сейчас Аттикус не мог терять ни минуты. Те двое, что ждут на улице, меньше всего склонны привлекать к себе (и к своему боссу) внимание.
— Меня здесь не будет, — сказал он.
— По… почему?
— Я… я должен сделать дела.
Ну как еще объяснить, что он задумал? Нельзя же сказать, что он будет рисковать жизнью, что в случае неудачи ей придется перенести еще одну потерю вдобавок к уже пережитому.
— Дверь будет не заперта. Он может оборонять форт в мое отсутствие. — Аттикус решил сменить тему. — Папа рядом?
— Когда сюжет показали в новостях… и мы услышали твое имя… и увидели тебя на носилках… с папой едва не случилась истерика, он что-то кричал, кого-то звал. Его положили в больницу на обследование. Подозревают, что сердце. Но он чувствует себя хорошо. Заставил меня поехать домой на случай, если ты позвонишь, и, как видишь, был прав.