Джералдин Брукс – Год чудес (страница 50)

Слова мисс Бредфорд были не лишены смысла, а потому я велела горничной обмыть ребенка и как можно скорее пристроить к груди матери. Если миссис Бредфорд умрет, что было вполне вероятно, пусть девочка проведет в ее объятьях хотя бы несколько драгоценных минут. Я поспешила на конюшню, однако на полпути вдруг почувствовала, что промерзла до костей. На мне было лишь тонкое саржевое платье, которое я набросила утром, убегая от Майкла Момпельона. Решив взять дорожный плащ мисс Бредфорд, я повернула обратно. Ближе всего была кухня – я распахнула дверь и ворвалась внутрь.

Элизабет Бредфорд стояла ко мне спиной, но я тотчас поняла, что она делает. Она не поленилась засучить рукава, чтобы не пострадало дорогое сукно. Руки ее были по локоть опущены в ведро, стоявшее на скамье, мышцы слегка напряжены – от усилий, необходимых, чтобы удерживать ребенка под водой. Одним рывком я преодолела разделявшее нас расстояние и толкнула ее с такой силой, какой в себе и не подозревала. Она выпустила из рук скользкое тельце и повалилась на пол. Я вынула ребенка из студеной воды и прижала к себе. Покачнувшись, ведерко перевернулось, и вся вода вылилась мисс Бредфорд на юбку. Девочка была холодная, и я принялась растирать ее, как растирала бы ягненка, рожденного промозглой ночью. Она кашлянула, моргнула и испустила негодующий вопль. Слава Богу, она была цела.

Облегчение сменилось яростью, которая так ослепила меня, что я схватила со стола крюк для подвешивания туш и замахнулась на Элизабет Бредфорд, все еще прижимая ребенка к груди. Она откатилась в сторону и поднялась на ноги, поскальзываясь на мокром полу. В ужасе от своего порыва я отступила назад и отбросила крюк. Мы долго смотрели друг на друга, не произнося ни слова.

Она первая нарушила молчание:

– Этот ребенок – ублюдок, плод неверности. Отец его не потерпит.

– Пусть так, бессердечная ты тварь, но ты не вправе отнимать у него жизнь!

– Не смей со мной так разговаривать!

– Я буду разговаривать с тобой как пожелаю!

Мы кричали друг друга, как базарные бабы. Она подняла ладонь.

– Разве ты не видишь? – жалобно проговорила Элизабет. – Я должна избавиться от него. Для матушки это единственная возможность начать все с чистого листа. В противном случае ее жизнь кончена. Думаешь, мне хотелось убивать его? Дитя моей матери, в чьих жилах течет моя кровь? Я пошла на это лишь затем, чтобы спасти мать от отцовского гнева.

– Отдайте девочку мне, – сказала я. – Отдайте ее мне, и я буду растить ее с любовью.

Поразмыслив, она покачала головой:

– Нет. Так не пойдет. Нельзя, чтобы позор семьи был выставлен на всеобщее обозрение и стал предметом сплетен. И что за жизнь для девочки – расти в тени Бредфорд-холла, куда ей путь заказан? До нее непременно дойдут слухи о ее происхождении. Так всегда бывает в подобных случаях.

– Что ж, – сказала я, теперь уже спокойно, расчетливо, под стать ей самой, – тогда дайте мне средства, и я увезу ее подальше отсюда, и, обещаю, вы с вашей матушкой никогда больше о нас не услышите. А что говорить людям, решайте сами.

При этих словах Элизабет Бредфорд приподняла брови и в задумчивости поджала губы. Долгое время она молчала, и мой взгляд блуждал по ее лицу в поисках хотя бы тени жалости и сострадания, которые она выказала матери. Но ничего похожего я не увидела. Только холодный расчет. Это дело, как и все дела, касавшиеся Бредфордов, будет взвешено на весах личной выгоды. Не в силах дольше глядеть на это жестокое, безгубое лицо, я опустила взгляд на малышку у меня в руках и попыталась помолиться за нее. В мыслях вертелось одно слово.

Пожалуйста.

Как бы я ни старалась, ничего больше не шло на ум – ни молитв, ни стихов из Библии, ни литаний. Все тексты псалмов, все строки, которые я знала наизусть, изгладились из памяти подобно тому, как заученные с трудом слова, кропотливо выведенные на грифельной доске, могут быть стерты ленивым движением влажной тряпки. После стольких молитв без ответа я разучилась молиться.

– Да, – молвила Элизабет Бредфорд. – Это нам вполне подойдет.

Тогда я спеленала малышку, и, усевшись за любимый стол Мэгги Кэнтвелл, мы принялись обсуждать подробности. Торговались мы недолго, потому как я твердо стояла на своих требованиях, а мисс Бредфорд не терпелось от меня избавиться. Когда мы обо всем договорились, я поднялась в покои ее матери. К моему удивлению, щеки ее вновь порозовели. Она выпила бульона и даже съела кусочек хлеба, смоченного в вине, и теперь лежала на подушках с закрытыми глазами. Я подумала, что она спит, но вот ее веки дрогнули, и при виде ребенка в ее красных, опухших глазах заблестели слезы, а на губах заиграла улыбка.

– Все-таки жива! – пробормотала она дрожащим голосом.

– Жива и будет жить дальше.

Я поведала ей, о чем мы условились с Элизабет. Она приподнялась и сжала мое запястье слабыми пальцами. Я ожидала возражений, но она поцеловала мою руку.

– О, спасибо! Спасибо! Да хранит тебя Господь. – Но вдруг глаза ее расширились, и она торопливо зашептала: – Езжай как можно скорее, сегодня же, пока муж с сыном не прознали, что девочка жива. Иначе они попытаются ее убить…

Она указала на ларец в изножье кровати. В потайном ящичке на темном бархате мерцали ожерелье и кольцо с изумрудами.

– Возьми их. Продай, если будет нужда, или подари ей, когда вырастет. Скажи, что мать любила бы ее, если бы ей позволили…

Беседа эта лишила ее последних сил, и она побледнела. Я знала, что она не успокоится, покуда ребенок будет в комнате, а потому наскоро смастерила переноску из роскошного шерстяного платка, положила туда малышку и умостила ее голову у себя на груди. Затем я опустилась на колени возле кровати, взяла бледную руку миссис Бредфорд и положила ее на шелковистые волосики ребенка.

– Знайте: она всегда будет нежно любима.

У крыльца меня ждала Элизабет Бредфорд с лошадью. Втроем мы поехали к моему дому, и по дороге малышка захныкала. Когда мы добрались до места, я отдала Элизабет крапивную настойку и объяснила, как ее применять. Взамен я получила кошель, где было столько золота, сколько я не рассчитывала увидеть за всю свою жизнь.

Когда я зашла в хлев с ведерком в руке, корова подняла на меня укоризненный взгляд.

– Прости, ты уже заждалась, – сказала я. – Зато сегодня твоему молоку найдется хорошее применение.

Снимая с коровьего молока жирные сливки и разбавляя его водой, я не могла не вспомнить свое собственное молоко, жидкое и голубоватое. Я устроила малышку у себя на руке. Она широко разинула рот, издавая слабые крики новорожденной. Я погладила ее мягкую щечку, и она повернула ко мне лицо. Кормление получилось мокрым и долгим. Я макала пальцы в молоко и подносила их к ее рту. Вскоре она успокоилась, а под конец ее уже клонило в сон. Уложив ее на солому возле очага, я принялась собираться в дорогу. Как мало у меня осталось! Зимняя курточка Джейми, которую я уберегла от Большого Костра; книга Элинор по врачеванию, над которой мы склонялись до боли в глазах. Эти вещи я взяла на память. Захватила я и пузырьки со снадобьями от детских лихорадок и кишечных недугов. С тоской я вспомнила то утро в саду, когда Элинор толковала о пользе целебных трав, а я не желала ее слушать. Как быстро, как невероятно быстро я вынуждена была переменить свое мнение.

Я прогнала мысли о минувшем годе и обратилась к будущему. Окидывая взглядом голые комнаты, я поняла, как мало в них того, что могло бы нам пригодиться. Свою землю с домом я решила отдать маленькой квакерше Мерри Уикфорд: если она пожелает остаться в деревне, это более надежное пристанище, чем съемный дом, и она не будет зависима от горного промысла. Для забот о стаде девочка была еще слишком мала, поэтому его я намеревалась отдать Мэри Хэдфилд в обмен на старого мула, на котором мы уедем из деревни – куда, я толком не знала.

У меня еще сохранилась дощечка, на которой я писала, когда Элинор обучала меня грамоте. Пока я царапала на ней распоряжения относительно моего имущества, отворилась входная дверь. Он вошел без стука, и в ярком свете я не разглядела его лица. Я вскочила на ноги и встала по другую сторону стола.

– Анна, не бегай от меня. Я сожалею о том, что произошло, сожалею обо всем. Больше, чем ты можешь себе представить. Но я пришел не за этим, ибо знаю, что ты еще не готова ни выслушать меня, ни услышать. И тут ты в своем праве. Я пришел лишь затем, чтобы помочь тебе уехать.

Должно быть, удивление отразилось у меня на лице. Поспешно он продолжил:

– Мне известно, что случилось нынче утром в Бредфорд-холле. Мне известно все. – Я хотела прервать его, но он поднял руку: – Миссис Бредфорд идет на поправку. Я только что от нее. Сегодня я как следует заглянул в свое сердце. Ты, Анна, напомнила мне, каковы мои обязанности. Я не намерен более жить как прежде, упиваясь горькой желчью моего горя. Ибо ты горюешь тоже – и все же ты живешь, и приносишь пользу, и даришь жизнь другим. Ты показала мне, что не обязательно верить самому, чтобы облегчать участь тех, кто еще не утратил веры. Думаю, сегодня ты спасла не только те две жизни.

Он сделал шаг вперед, намереваясь обогнуть стол и подойти ко мне. Однако, заметив выражение моего лица, остановился.

– Анна, я здесь не затем, чтобы излить тебе душу. Ты, верно, уже достаточно наслушалась о моих чувствах. Не знаю, догадываешься ли ты об этом, но тебе угрожает опасность. Это так, Анна, большая опасность. Вскоре Элизабет Бредфорд поймет, что ты – единственная, кто может подтвердить, что нынче утром она пыталась отнять жизнь. Ее отец и так желает ребенку смерти, а такой человек не задумываясь избавится и от тебя. Я хочу, чтобы ты взяла Антероса. – В его прищуренных глазах угадывалась легкая усмешка. – Мы оба знаем, что ты сумеешь с ним совладать.