Джералдин Брукс – Год чудес (страница 44)

И все же я не бежала, но осталась на месте, отчаянно раздумывая, как бы вызволить Фейт из рук безумицы, в которую превратилась ее мать. Видно, не иссякло во мне еще материнское бесстрашие – сила, способная сподвигнуть женщину на такое, что ей и не снилось, сила, заставившая меня вышибить дверь и предстать перед Эфрой и ее змеей.

Увидев меня, она закричала, и я закричала бы тоже, когда бы не сперло дыхание из-за нестерпимого зловония. Мне не надо было глядеть на труп, я и без того знала, что девочка давно мертва. Она была подвешена в углу за руки и за ноги, точно марионетка, на веревках, спущенных со стропил. Голова ее грациозно склонилась набок, волосики закрывали изуродованное лицо. Эфра попыталась замазать почернелую сгнившую плоть чем-то вроде известки.

– Эфра, ради всего святого, сними ее! Дай ей обрести покой!

– Святого?! – взвизгнула она. – Чего святого? И где, скажи на милость, отыскать покой?

Она зашипела и бросилась на меня со змеей в руке. Обыкновенно я не боюсь змей, но когда пламя сверкнуло красным в блестящих неподвижных глазах, когда высунулся раздвоенный язык, не скрою, я отпрянула. Фейт и Эфре было уже не помочь, а потому, поддавшись малодушному порыву, я пустилась бежать со всех ног.

Мистер Момпельон той же ночью отправился к Эфре, а затем еще раз, вместе с Элинор, на другой день. Но дверь была заколочена, а окно занавешено. Эфра больше не прерывала своих неистовых плясок ради того, чтобы поносить непрошеных гостей, но продолжала петь и скакать, будто их и вовсе не было. Мистер Момпельон постоял снаружи и прочел молитву за упокой души, но слова его заглушал загробный голос Эфры, все громче и громче распевавшей свои песни на непонятном варварском языке. Момпельоны обсуждали, не собрать ли группу мужчин, чтобы те выломали дверь и извлекли из дома тело ребенка, однако священник счел угрозу, исходившую от Эфры и от разлагавшегося трупа, слишком большой.

– Речь ведь не о спасении девочки, а лишь о погребении останков, – сказал он. – А это можно будет сделать в свое время, когда Эфра утомится и поутихнет.

Была и другая причина поостеречься, ее поведала мне Элинор. Мистер Момпельон боялся, что мужчины не сумеют распознать в поведении Эфры душевный недуг, и ему не хотелось, чтобы вся деревня в страхе заговорила о ведьме и ее фамильяре в облике змеи. В глубине души я знала, что он поступает мудро, но изувеченный труп ребенка никак не шел у меня из головы. Это зрелище лишило меня сна на много ночей и до сих пор иногда не позволяет сомкнуть глаз.

Избавление

Я больше не возвращалась в дом мачехи. Я сказала себе, что раз девочка умерла, то мне там делать нечего. Сердце шептало, что нельзя покидать Эфру в ее помешательстве, но я не слушала. Признаться, я опасалась, что мой собственный рассудок не выдержит ужасов этого дома. Теперь же, разумеется, когда нельзя узнать, смогла бы я что-либо изменить, уже много дней и ночей меня терзает чувство вины.

В короткий срок я приучила себя вовсе не вспоминать о мачехе. К тому же мне и без того было о чем поразмыслить. За две недели, минувшие с Большого Костра, в деревне кое-что произошло. Поначалу никто из нас этого не замечал. Затем, когда мы начали догадываться, никто не решался упоминать об этом вслух. Суеверие, надежда, сомнения – все это в придачу к нашему давнему другу страху останавливало нас.

Я сказала «кое-что произошло». Однако на самом деле примечательно было именно отсутствие происшествий. С последнего воскресенья июля не слышно было ни о новых случаях кашля, ни о горячке, ни о чумных нарывах. Первые две недели я, как и сказала, не обращала на это внимания, предметом моих забот были те, кто болел уже некоторое время и стоял на пороге смерти. Но когда мы вновь собрались в Каклетт-Делф, я, по обыкновению, пересчитала присутствующих и с удивлением обнаружила, что все, кто был на прошлой проповеди, пришли и на эту. Впервые почти за целый год мы никого не хватились.

Мистер Момпельон, вероятно, тоже это заметил, тем не менее напрямую не упомянул. Зато предметом проповеди он избрал Воскресение.

Почти всю неделю шли проливные дожди, и голый обугленный круг в том месте, где наши пожитки были преданы пламени, порос отрадной глазу молодой травой. Мистер Момпельон обратил на это наше внимание.

– Видите, друзья мои? Жизнь продолжается. Как огонь не может погубить искру жизни на пятачке земли, так и души наши не могут быть погублены смертью, а воля наша – страданием.

Наутро, выйдя во двор в поисках свежих яиц, я увидела, что кур моих переполошил чужой петух. Я попыталась прогнать его, но этот наглец даже не шелохнулся, а храбро шагнул мне навстречу, склонив голову с крупным красным гребешком и искоса на меня поглядывая.

– Эй, ты, чудак! Ты у нас, кажется, питомец Эндрю Мерилла? (Петух взлетел на ворот колодца и могучим криком поприветствовал новый день.) Что привело тебя сюда, мой пернатый друг, когда хозяин твой живет отшельником на вершине холма?

Не удостоив меня ответом, петух улетел прочь, но не к одинокой хижине Мерилла на Холме сэра Уильяма, а на восток, в сторону его заброшенного дома.

Как птица сумела поняла, что безопасно возвращаться на старый насест? Это навсегда останется загадкой. Но в тот же день возвратился домой и сам Мерилл, борода длинная и густая, как у ветхозаветного пророка. Он пришел, сказал он, потому как доверяет чутью своего петуха.

Возрадовались ли мы, когда и люди, и звери поверили, что болезнь и впрямь миновала? Нет, мы не возрадовались. Слишком много понесли мы утрат, слишком сломлен был наш дух. На каждого, кто ходил по земле, приходилось двое, кто в ней покоился. Куда бы мы ни пошли, всюду встречались нам жалкие самодельные надгробия на могилах соседей и друзей. К тому же все мы были измождены, ведь каждый выживший взял на себя работу двух или трех умерших. В иные дни даже мыслить не было сил.

Но это не значит, что и на самом тяжелом сердце не полегчало: один за другим мы осознали, что утраты наши закончились, а сами мы живы. А жизнь дорогаґ даже скорбящим. Так уж устроены люди, иначе что бы от нас осталось?

Тем временем между Момпельонами возникли разногласия – впервые за все то время, что я их знала. Элинор считала, что мистер Момпельон должен отслужить благодарственный молебен по случаю нашего избавления; он же полагал, что час еще не пробил и нельзя вселять в сердца людей ложные надежды, во всеуслышание объявляя о том, во что все мы и так верили в глубине души.

– Каковы будут последствия, если окажется, что я не прав? – услышала я его слова, проходя мимо гостиной. Что-то в его тоне насторожило меня, и я помедлила возле двери, хоть и знала, что поступать так не должно. – Если нам что-то и удалось, так это удержать этот ужас в пределах деревни. Ибо во всем Дербишире не было ни единого случая заболевания, который можно было бы связать с нами. К чему ставить на карту все, чего мы добились столькими жертвами, ради одной-двух недель?

– Но, любовь моя, – нежно и вместе с тем настойчиво возразила Элинор, – многие здешние обитатели – к примеру, вдовы мистера Райли и мистера Хэдфилда или сироты вроде Мерри Уикфорд и Джейн Мартин – всех своих близких проводили в могилу. Они достаточно страдали. К чему длить агонию, если ты, как я вижу, убежден, что поветрие миновало? Им незачем оставаться здесь в одиночестве ни днем дольше, чем требуется. Они вправе уехать к родным или пригласить их сюда, чтобы ступить наконец на путь любви и утешения и начать новую жизнь.

– По-твоему, я о них не подумал? Я, не думавший ни о чем другом все эти ненавистные месяцы? – Прежде я не слышала, чтобы он обращался к жене с такой горечью в голосе. – Отчаяние – это пропасть, разверстая у нас под ногами, и мы стоим на самом ее краю. Если я заговорю и окажется, что я обманулся, что зараза еще среди нас… Неужели ты хочешь, чтобы я толкнул этих людей в бездну, откуда им уже не выкарабкаться?

По шелесту платья я догадалась, что Элинор направляется к двери.

– Тебе виднее, муж мой. Но, умоляю, не заставляй их ждать вечно. Не все обладают такой твердой волей, как ты.

Едва она вышла из гостиной, я скрылась в библиотеке. Она прошла мимо, так и не заметив меня, но я увидела, что ее милое личико искажает гримаса и она едва сдерживает слезы.

Как было принято решение, мне неведомо, но всего несколько дней спустя Элинор шепнула мне, что мистер Момпельон избрал для благодарственного молебна второе воскресенье августа – при условии, что новых заболевших не будет. Об этом никто не объявлял, но каким-то образом вести мгновенно облетели деревню. Когда настал наконец означенный день, мы собрались в пятнистой тени Каклетт-Делф в последний, как мы горячо надеялись, раз. Прихожане подходили друг к другу без опаски и впервые за много месяцев здоровались за руку и непринужденно болтали в ожидании проповедника.

Наконец он явился – в белом стихаре с тонким кружевом, легким, словно пена. Прежде он не надевал ничего подобного – заняв кафедру пуританина, он с самого начала решил держаться скромно, дабы не разжигать страстей из-за предметов, которые не считал важными для богослужения. Элинор возле него также была во всем белом, ее простое ситцевое платье украшали тонкие шелковые узоры. В руках она держала охапку цветов, которые, поддавшись прихоти, надергала у себя в саду и с нестриженых живых изгородей по дороге из дома. В букете были нежно-розовые цветки просвирника и синий шпорник, длинные трубочки лилий и россыпь душистых роз. Когда мистер Момпельон заговорил, она взглянула на него, вся сияя, и на солнце ее светлые волосы ослепительным венцом обрамляли ее лицо. «Она совсем как невеста», – подумала я. Но цветы бывают и на похоронах, а белыми бывают и саваны.