Джералдин Брукс – Год чудес (страница 34)

Он был весьма красноречив, однако слова его не возымели никакого воздействия. Вся деревня, начал священник, знает, сколь ценен труд моего отца и сколь велика опасность, которой он себя подвергает; немудрено, что он полагает себя вправе рассчитывать на воздаяние, ибо даже в древних легендах паромщик, переправлявший души мертвых через реку Стикс, взимал свою плату.

– И все же, Джосс Бонт, прошу тебя, будь скромнее.

– Скромнее! – взревел отец. – О да, вам только этого и надо, пиявки вы эдакие!

И он пустился в пространные излияния о том, как дурно с ним обходились во флоте в детстве и как с тех пор, за какой бы труд он ни взялся, пахаря, дровосека или какой еще, ему никогда не удавалось получить достойную плату.

– А вы и рады высосать всю нашу кровь. Вы, все вы нисколько о нас не печетесь, мол, пусть себе ломают спины за жалкие гроши. А потом ведете себя так, будто мы должны сапоги вам лизать за те полпенни, которые вы нам швыряете. – В уголках его рта скопилась пена, и, повысив голос, он брызнул слюной. – Но стоит мне в кои-то веки разжиться деньгами, как вы являетесь сюда и начинаете указывать, что я могу, а что не могу взимать за мои труды! Ха! Может, вы и запудрили мозги моей дочери, чтобы она почитала за счастье опорожнять ваши горшки, но Джосса Бонта не проведешь! Сами закапывайте своих чертовых покойников, коли вам неймется. А теперь, девка, уведи отсюда своего священника, пока я его не вышвырнул, – бросил он, повернувшись к нам спиной.

– Побереги силы для рытья могил, Джосс Бонт. – Лицо Майкла Момпельона было спокойно, однако голос его сделался таким ледяным, что мне показалось, будто на отца сейчас обрушится снежная буря. – Не трать их на то, чтобы выставлять меня за дверь. А я не буду более искать в твоем сердце добро, ибо вижу, что его там не осталось.

Отец ничего не ответил. Придерживая дверь для мистера Момпельона, я увидела, как родитель мой повалился на кровать и улегся лицом к стене. В последующие недели мистер Момпельон и впрямь возвратился к работе могильщика и находил в себе силы хоронить бедняков, не имевших ничего, что могло бы соблазнить моего жадного отца. Мне оставалось лишь радоваться, что я больше не ношу имя, которое всё чаще проклинали в каждом доме.

И вот наконец он совершил такое злодеяние, что даже наша община, оскудевшая и обессилевшая, была побуждена к действию.

Кристофер Унвин, потерявший одиннадцать родственников и единственный из всей семьи оставшийся в живых, лежал в постели вот уже девять дней – куда дольше, чем другие зачумленные. Я навещала его несколько раз – и Элинор с мистером Момпельоном тоже. Мы молились, чтобы он оказался тем самым одним на сотню, кто способен исцелиться от чумы.

Затем, как-то утром, подав Момпельонам студень и овсяные лепешки, я увидела в окно кухни Рэндолла Дэниела, беспокойно расхаживавшего по огороду. Я сразу подумала, что Мэри или ребенку нездоровится, и у меня екнуло сердце. Их сын, первый принятый мною младенец, был мне особенно дорог.

– Нет, Божьей милостью оба они здоровы, – ответил Рэндолл. – А пришел я по поводу моего приятеля Кристофера Унвина. Вчера Мэри состряпала мне на ужин свиной студень, и наутро я решил отнести кусочек Кристоферу. Но есть он не стал. Он чувствует, что конец близок, и просил меня поскорее привести мистера Момпельона.

– Спасибо, Рэндолл. Я ему передам.

Священник едва приступил к трапезе, поэтому я собиралась приберечь вести до тех пор, пока он не закончит. Но Элинор слышала голоса в огороде и, подозвав меня, спросила, по какому делу приходили. Я вынуждена была ответить. Мистер Момпельон тотчас отложил вилку, отодвинул нетронутую тарелку и устало поднялся из-за стола. Элинор тоже хотела встать, но тем утром она выглядела бледнее обычного, и я поспешно предложила сходить вместо нее, а она пускай следит за отварами на огне.

Вдвоем мы отправились к дому Унвинов, и по пути мистер Момпельон расспрашивал меня о моих вчерашних трудах: кого я навещала и как себя чувствовали мои подопечные; какие снадобья я давала больным и какие полагаю самыми действенными. За минувшие недели я научилась не теряться в его присутствии и теперь могла свободно с ним беседовать. Взамен он рассказал, кого навещал сам, а затем печально вздохнул:

– Как странно. Вчерашний день я мысленно отнес к добрым дням, хотя он был отмечен губительным недугом и страданиями людей, потерявших близких. И все же день был добрый просто потому, что никто не умер. До чего же мы дошли, если меряем успех таким коротким мерилом.

Дом Унвинов находился к западу от церкви, возле большой лужайки. Мистер Момпельон кивнул на колодки среди некошеной травы. В отверстие для лодыжки пробился стебель плюща. Железные запоры покрылись ржавчиной.

– Вот, думается мне, еще одно благо, что принесла нам эта мрачная пора, – колодки, позорный стул и прочие варварские приспособления стоят без дела. Вот бы уговорить здешних жителей не возвращаться к старым обычаям, когда поветрие пройдет.

Мы подошли к калитке. Дом Унвинов отделял от дороги некогда красивый сад. Семейство много лет процветало, получая значительную прибыль от своей выработки, и за счет добротно сделанных пристроек дом их стал одним из лучших в деревне. Теперь же, когда почти всех жильцов не стало, дом имел унылый, заброшенный вид. Мистер Момпельон, множество раз навещавший семью во всех ее печалях, отворил входную дверь и громко позвал Кристофера. Больной, лежавший в одиночестве в комнате, которую совсем недавно делил с женой и маленьким сыном, слабым голосом отозвался, однако уже одно то, что ответ последовал, было хорошо.

Пока я ходила на кухню за кружкой для целебного снадобья, мистер Момпельон поднялся в спальню. Когда я вошла туда через минуту, он стоял ко мне спиной и смотрел в окно, на поле Унвинов, сжимая и разжимая кулаки, словно что-то сильно его беспокоило. Затем он повернулся, и я увидела, что это и впрямь так: брови его были нахмурены, глаза грозно сверкали.

– Давно ли он этим занимается? – обратился мистер Момпельон к больному. Кристофер сидел в постели, облокотясь на валик, и выглядел вовсе не так худо, как я опасалась.

– С рассвета. Я проснулся под стук лопаты.

Я покраснела – от стыда и злости. Подойдя к окну, я увидела отца по пояс в разверстой могиле. Я легко могла представить, как он пожирает взглядом все то добро, что можно будет вынести из дома, как только Кристофер последует за родными на тот свет, ведь тогда некому будет уличить отца в воровстве. Несомненно, если бы не он со своей лопатой, Кристофер и не подумал бы, что умирает. На самом деле юноша положительно шел на поправку. Взгляд его был разумен, лицо свежо, на теле ни одной язвы.

– Пойду поговорю с отцом, – пристыженно сказала я. – Я тотчас отошлю его домой, ибо не думаю, что молодому господину понадобятся его услуги – ни в этот день, ни в какой другой.

– Нет, Анна. Позаботься лучше о мистере Унвине. Я сам разберусь с Джосайей Бонтом.

Я не возражала и даже испытала облегчение. Смочив полотенце лавандовой водой, я начала умывать Кристофера и, чтобы его подбодрить, стала указывать на различные признаки улучшающегося здоровья. И тут с поля донеслись крики. Отец осыпал Майкла Момпельона отборнейшими проклятьями, не желая слушать, что вырытая им могила вовсе не требовалась. Священник тоже не молчал, но отвечал отцу такими словами, каких я прежде от него не слышала, – грубыми ругательствами, почерпнутыми явно не у великих кембриджских богословов.

Отец проревел, что раз уж он так трудился, то непременно получит награду, «набьется Унвину в задницу земля в этот день или нет».

Выглянув в окно, я увидела его: грудь выпячена, почти касается груди мистера Момпельона, оба стоят на краю ямы. Отец направился было к дому, намереваясь потребовать свою плату, но священник схватил его за плечо. Отец попытался сбросить его руку и с удивлением обнаружил, что это ему не под силу. Отцовский кулак взметнулся в воздух, и, зная его тяжесть, я вся сжалась. Майкл Момпельон не шелохнулся. Он не верит, что отец и впрямь его ударит, подумала я. Однако тут я его недооценила. Мистер Момпельон подождал, пока отец вложит в удар всю силу, и в последний миг проворно отступил в сторону. Отца занесло, и он споткнулся. Священник быстро ударил его по затылку, а затем, когда у отца подкосились ноги, с силой толкнул. На мгновение отец завис на краю могилы, яростно размахивая руками, и в его изумленной физиономии было что-то почти смешное. Затем он полетел вниз и с мокрым чавканьем приземлился в грязь. Мистер Момпельон заглянул в могилу, желая удостовериться, что отец не получил серьезных увечий. Впрочем, поток ругани, доносившийся оттуда, свидетельствовал, что он не слишком уж пострадал. Священник зашагал к дому, и я поспешно отошла от окна – лучше ему не знать, что у этой сцены были свидетели.

У Кристофера понемногу пробуждался аппетит, и я отправилась на кухню что-нибудь состряпать. Чуть погодя обед был готов, и он ел, как должно есть здоровому юноше, – верный знак, что вскоре он окончательно поправится, – а священник шутливо рассуждал о том, что этим утром они оставили в дураках не только смерть с косой.

Тем вечером, как мне сообщили, отец так разбушевался из-за утраченной добычи и позорного падения в грязь, что его вышвырнули из «Горняцкого дворика». Отрадно было слышать, что хозяин трактира перестал терпеть его выходки. Однако я боялась, как бы он не выместил гнев на собственных детях. Когда я рассказала об этом Элинор, она предложила послать за ними под тем предлогом, что их помощь требуется в саду Гоуди. Работы там и впрямь хватало: нужно было пахать, полоть и удобрять, чтобы подготовить почву под новый большой урожай. Я передала послание Эфре, намекнув, что место найдется и для нее. Однако она раскусила меня и рассмеялась мне в лицо.