Джеральд Рейтлингер – Цена предательства. Сотрудничество с врагом на оккупированных территориях СССР, 1941–1945 (страница 7)

История Русской освободительной армии не просто трагична, она еще и потрясающе дикая. Это результат длительного конфликта между группами людей, у которых начисто отсутствовало чувство реальности. С одной стороны, это партийные боссы, большие и маленькие, вчерашние билетные кассиры и официанты в кафе, разыгрывающие из себя повелителей с хлыстом среди этих унтерменшей, которые были недочеловеками потому, что не мыли и не скребли каждое утро кухонные шкафы, и потому, что спали на печи. (Среди нацистского руководства были разные люди, но что сразу бросается в глаза, большинство из них фронтовики, много раз раненные, награжденные высшими наградами (Гитлер, Геринг, Гесс, Риббентроп и т. д.). В данном случае упрощенство автора не способствует пониманию. – Ред.) С другой стороны, среди них были увлекающиеся личности, попавшие во власть мистики славянина и видевшие в туманном облике аристократического русского солдата черты национального избавителя, подобного Христу. В основном это были те же самые люди. Немец неоднозначен в своем подходе к зарубежному образу жизни. Запутавшись в непонимании, он боится или молится. Страх его жесток, а его поклонение – донкихотское. Но, еще более усложняя картину, надо добавить, что некоторые ведущие гитлеровские толкователи колониализма и, с другой стороны, большая часть остполитиков, гражданских и военных, родились в России и были воспитаны как русские, многие из них служили в Российской императорской армии, и в белых армиях – в Гражданскую войну. Некоторые из них, например Альфред Розенберг, глава восточного министерства, и Эрнст Кестринг, генерал восточных войск, были выходцами из скромных семей немецких колонистов. Большинство из них, однако, принадлежали прибалтийской аристократии, тесно связанной с русским дворянством. Эмигрировав в Германию после революции, эти «балтийские бароны» поддерживали тесные контакты с российской эмигрантской колонией и все еще частично думали на русском языке.

К началу войны они окопались на ключевых позициях в военной бюрократии благодаря своему двуязычному образованию и опыту. Они не вызывали подозрения у национал-социалистической партии, которую сам Розенберг, родившийся в Ревеле (совр. Таллин) и учившийся в Риге и в Москве, в большой степени помог сформировать. И сам Гитлер был обязан своим пожизненным антагонизмом к «международному еврейству» как раз белогвардейским русским экстремистам в Мюнхене (Гитлер вынес свою ненависть к евреям из жизни в Вене перед Первой мировой войной, а также из событий 1918—1920-х гг. в Германии, в которых евреи сыграли очень большую роль – как на красном фланге, так и в торгово-финансовых махинациях, а также в «культуре», свойственной тому смутному времени. – Ред.), а монархических устремлений он не имел вообще. При дворе Гитлера стало модным осуждать темные махинации в сфере военной бюрократии остполитиков, родившихся в России, именуя их «царскими», но это было сверхупрощением. Ввиду того что они были германскими профессиональными солдатами, они разделяли благоговение перед советской военной системой, которая брала свое начало из договора в Рапалло 1922 г. и протоколов фон Секта – Тухачевского 1926 г. Последние позволили армии Веймарской республики обойти Версальский договор и обрести опыт в авиации и тяжелом вооружении на советской земле. Гитлер пассивно позволил довести до конца эту договоренность, потому что она была несовместима с партийной доктриной, но только восемь с половиной лет отделило его восхождение к власти от вторжения в Советский Союз. И за этот очень короткий промежуток времени Красная армия, которая сделала столь любимого Гитлером министра обороны фон Бломберга «почти большевиком», успела превратиться в «азиатские орды и недочеловеков».

Гитлер мог выступать в защиту восточных земель как жизненного пространства для немецкого народа, а Гиммлер мог вещать об исторической роли Германии как защитного бастиона Европы против азиатского варварства. Единственной исторической истиной, которую подтвердили действия Гитлера, стал факт, что отношения Германии с ее восточным соседом всегда были продиктованы конъюнктурной необходимостью. Например, в 1812 г. немцы разорвали свой союз с Наполеоном, чье бегство из Москвы побудило прусского короля встретиться с царем в Тауроггене. (Русско-прусское соглашение в Тауроггене было подписано (без ведома прусского короля Фридриха-Вильгельма III) командиром прусского корпуса, воевавшего на стороне Наполеона, генералом Йорком. В соответствии с этим соглашением, войска прусского корпуса объявляли нейтралитет (позволявший русским активно преследовать в Восточной Пруссии разбитые наполеоновские войска), а в самой Пруссии развернулось национально-освободительное движение, заставившее и самого прусского короля разорвать союз с Францией и начать с ней войну на стороне России. – Ред.) С тех пор дух Тауроггена еще не раз был востребован, в частности, в 1922 и 1939 гг. Связи между прусской и имперской русской военной кастой были откровенными, и их было нетрудно возобновить в любое время, обращая при этом внимание на то, что Красная армия являлась наименее революционной частью советской системы. Презрение Гитлера к славянам, с другой стороны, было вовсе не прусским и не военным, а типично австрийским и при этом присущим нижнему среднему классу – некая форма агрессивного шовинизма, вызванная уступками, которые сделала катившаяся к закату монархия Габсбургов своим славянским подданным (благодаря которым империя устояла во время революции 1818–1849 гг. – Ред.). Оно не разделялось прусским классом землевладельцев, который сформировал спинной хребет германского офицерского корпуса. Фактором, который мог сделать генералов более сговорчивыми в отношении гитлеровских планов вторжения, являлась вера в то, что внутри сталинского военного руководства существует некая прогерманская мятежная фракция. Хоть и не стоит принимать всерьез «признания», сделанные на открытом судебном процессе семи военачальников, которых судили в 1937 г., тем не менее эти военные имели связи с германским верховным командованием в дни протоколов Секта – Тухачевского, и их обвинили в стремлении заполучить германскую помощь. Считалось, что по крайней мере два командующих армиями Сталина в 1941 г. – Толбухин и Рокоссовский – были посажены в тюрьму во время процессов и впоследствии амнистированы.

Воздействие московских процессов над изменниками родины на германское Верховное командование объясняет не только готовность генералов вступить в авантюру вместе с Гитлером, но также и готовность многих из них воспринять русского солдата как союзника, когда они сойдутся в затяжной войне. Хотя генерал Власов попал в руки немцев только в июле 1942 г., эксперты в германской военной бюрократии, родившиеся в России, уже мечтали о таком человеке еще до того, как война началась. Ходили слухи о контрреволюционных наклонностях того или этого советского маршала. В Берлине военные остполитики поддерживали особенно захудалую политическую группу русских эмигрантов – партию солидаристов, или НТС, Виктора Байдакова, которые создали свою программу по образцу национал-социализма. Люди в НТС ожидали национального «мессию», русского Наполеона, и каждый взятый в плен советский генерал оценивался, как далай-лама, на предмет наличия магических знаков.

В июне 1943 г., когда все еще существовали какие-то надежды на победу на Востоке, Кейтель настоятельно посоветовал Гитлеру прекратить всякие действия в связи с Русской освободительной армией. Власова «отложили на полку» примерно на пятнадцать месяцев, а добровольцы, которые могли бы служить под его командой, были разбросаны на Западном и Балканском фронтах. Это была полная победа для австрийца Гитлера и баварцев Бормана, Гиммлера и Альфреда Йодля над типичным проявлением прусской военной мысли. До нашего времени сохранилось мнение Гитлера, которое он высказывал 8 июня и 1 июля 1943 г. Однако ясно, что Гитлер не чувствовал уверенности. Для человека, который два года назад говорил об искоренении всего русского политического руководства, этот язык был однозначно умеренным. Надо также отметить, что до покушения на себя Гитлер не трогал своих родившихся в России остполитиков. В стране, где гестапо забивало концентрационные лагеря слушателями английских радиопередач или ворчунами в трамваях, остполитики распространяли свои записки, нападавшие на самое высокое руководство, в сотнях копий, и самое худшее, что им доставалось, – временное лишение права на частную жизнь.

Гитлер оказался в сложном положении. В его планах раздела земельных пространств России и частичной их колонизации не было места для русской военной хунты, которая, в свою очередь, создаст либо новых Сталиных, либо царей. С другой стороны, Гитлер не мог отвергать услуги профессиональных русских антибольшевиков до тех пор, пока ему приходилось использовать русские части для борьбы с партизанами, а германским политическим функционерам – для обеспечения сотрудничества гражданского населения и дезертиров. В результате этой дилеммы Гитлер не мог ни устранить остполитиков, ни воспринять их предложения всерьез. Гитлеровские ошибки были совершены в 1941 г. и уже не могли быть исправлены в 1943-м. Имея чуть больше реализма, чем его критики, Гитлер осознавал, что никакое духовное превращение не в состоянии изменить абсолютно деструктивное предприятие на нечто совершенно иное. Какой толк для немца из того, если он будет знать, что Сталина могут победить только русские? Величайшей форой для любого русского соперника Сталина будет поддержка Германии. Если цель всех этих разговоров – в том, чтобы вооружить два миллиона русских пленных, гитлеровское Верховное главнокомандование скажет ему, что не было необходимого количества оружия и никогда не могло быть. Даже 800 тыс. «восточных войск», которые, в конечном счете, так или иначе служили, никогда не оснащались оружием так, как средняя боевая дивизия.