Джеральд Рейтлингер – Цена предательства. Сотрудничество с врагом на оккупированных территориях СССР, 1941–1945 (страница 2)

Можно услышать ответ, что генералы были убеждены, что Россия окажется легкой добычей; что перспектива падения большевизма и мирового коммунизма приятна сердцу большинства немцев. Но первое предположение неверно, а второе – правдиво наполовину. Очень немногие из людей, готовивших вторжение в Россию, разделяли оптимизм Гитлера как профессионалы. Настроение, с каким они приступали к этой авантюре, было скорее похоже на мрачный порыв, преодолевший глубокое предчувствие беды. В некоторых случаях это было предчувствие, утопленное в пьяном безумии, как это случилось с губернатором Украины Эрихом Кохом, некогда русофилом. Ужасное сходство содержания речей демонстрировали Эрих Кох и другие, разделявшие с ним бремя управления и эксплуатации России, вроде Геринга, Заукеля, Розенберга и Г. Бакке (1890 (родился в Батуми в России) – 1947, в 1933–1944 гг. статс-секретарь имперского министерства продовольствия и сельского хозяйства; в 1942–1945 гг. рейхсминистр продовольствия и сельского хозяйства; в 1935–1938 гг. второй начальник Главного управления СС по делам расы и поселений. Спроектировал радикальную стратегию голода на оккупированных советских территориях, направленную на сокращение населения, – т. н. план Бакке. – Ред.), было не только в пустословии и лицемерии в стиле Адольфа Гитлера, но и в притуплении собственных чувств.

И как же составлялся этот «наркотик»? Страх и ненависть к марксизму были не в меньшей мере очевидны и среди наций-победительниц в послевоенный период, чем когда такие настроения царили при гитлеровском «дворе». Интервенция в Корее, перевооружение Западной Германии, которого никто не желал, даже сами немцы, и экономические барьеры, пересекающие Европу, дали некоторые результаты. Но не было серьезного требования политического уничтожения Советского Союза. Принижение, по отношению к западным европейцам, народов, имеющих тот же цвет кожи и относящихся к той же цивилизации (т. е. народов Восточной Европы, в частности русских, корни которых общие, индоевропейские, а основы культуры также получены от греко-римской цивилизации. – Ред.), в нашем столетии кажется таким же немыслимым, как и соседствующее мнение, что они могут быть изгнаны со своих мест проживания. Не найти таких параллелей в истории, кроме, может быть, нашествия монголов в XIII в., которые вели кочевой образ жизни и считали себя избранными Богом, а жителей городов – обреченными на уничтожение.

Состояние ума, способное ухватить такую идею, несомненно, существовало тогда, да и существует сейчас. Надо вернуться далеко назад в нынешнем (ХХ. – Пер.) столетии – к застольным разговорам Гитлера во время войны, назиданиям Мартина Бормана и речам Эриха Коха на Украине. Можно четко уловить предысторию этих изречений, ибо это не просто бредовые мысли военных времен, но вполне систематические и осознанные и вполне терпимые для их слушателей.

На нас в Англии во Вторую мировую войну обрушился нескончаемый поток проповедей и призывов наших министров о том и о сем. Точно так же и немцы. И как и нам, немцам была обещана река с кисельными берегами – но это была не обычная река. Мы помним разглагольствования по выходным дням и череду метафор людей, которые приказывали нам потуже затянуть пояса, прислониться к стенке, уткнуться в станок, заставить себя работать без передышки и растить капусту в противотанковых рвах. Мы также помним, что нам подслащивали пилюлю и что «сахара» было иногда достаточно много, потому что правительство чувствовало себя неустойчиво на подушке межпартийного перемирия. Много было сделано в жестокий военный кризис, чтобы социалисты оставались довольными. Потрясающий разгром немцев под Сталинградом в феврале 1943 г. (контрнаступление советских войск, окружение группировки Паулюса и ее ликвидация происходили 19 ноября 1942 по 2 февраля 1943 г. – Ред.) не так сильно взволновал Британию, как Белая книга британского правительства по плану социального страхования Бевериджа (доклад межведомственной комиссии по социальному страхованию и сопутствующим услугам, предлагавший широкие реформы в системе социального обеспечения. Опубликован в декабре 1942 г. – Пер.).

Для немцев правительственные ораторы предлагали не тысячелетие государства всеобщего благоденствия, а плоды хищнической войны. Народу, который определенно не приветствовал войну в 1939 г. так, как это было в 1914 г., говорилось, что это – исключительная война, которая принесет дивиденды. Буквально людям заявляли – и это неоднократно повторял почти каждый партийный лидер, – что они разжиреют на своих жертвах. Русские могут ходить голодными, потому что они к этому привыкли. Немцы – превыше всего, и так будет всегда и во веки веков.

Многие немецкие официальные лица и солдаты выражали свое отвращение к этим проповедям потоком честных, откровенных докладных записок, информационных писем, но авторам их и в голову не приходило, что ораторы, которых они критиковали, – безумцы. Можно также сказать, что это было не столь из ряда вон выходящим, потому что британский кабинет министров не считался сумасшедшим или даже нуждающимся в услугах психиатра, когда он проповедовал роскошное и праздное будущее при социалистическом планировании на маленьком острове, который тратил четырнадцать миллионов в день на чистое разрушение. И Геринг, и Стаффорд Криппс – каждый по-своему – говорили то, что нравилось большинству в аудитории. Тогда почему им приходилось столь по-разному взывать к людям, чтобы достичь одной и той же цели?

Одной из причин являлось то, что немцы проиграли последнюю войну, в то время как британцы ее выиграли. Первая мировая война не была войной ХХ в., это была последняя из войн XIX в., войной династических и имперских амбиций, не войной за идеологию или за какой-то экономический план, а войной за своего монарха и страну. В конце ее уцелевшие солдаты обеих сторон вернулись домой в состоянии глубочайшего разочарования в этой простой идее. Самыми разуверившимися стали молодые офицеры. В Англии большинство их считало, что поколение стариков, набивших им головы греческими ямбами, сделало это только ради того, чтобы пожертвовать ими в восемнадцатилетнем возрасте на алтаре Соммы (июль – ноябрь 1917 г., под Ипром в Бельгии, британцы потеряли здесь более 300 тыс. убитыми и ранеными, и почти безрезультатно. – Ред.) и Пасхендале (операция на Сомме 1 июля – 18 ноября 1916 г., где британцы и французы потеряли 794 тыс. убитыми и ранеными, захватив всего 2140 кв. км территории. Немцы потеряли 538 тыс. – Ред.), их бросили в бой под огонь артиллерии и пулеметов. Произошел дрейф к пацифизму, начавшийся в литературе и распространившийся на политику. Уже не только британский кабинет, но и само Верховное командование вступили во Вторую мировую войну, решив уклоняться от боев на истощение, чтобы избежать ненужных потерь молодых жизней.

Германия также восстала в 1918 г. против старого и против идей старины в отношении долга и традиций. Но это был совсем другой тип бунта. Их генералы не поддерживали концепцию монарха (кайзера) – провести страну сквозь огонь и воду. Они капитулировали перед союзниками, не считаясь с мнением рейхстага, и вынудили своего кайзера отречься. Если Гитлер вместе с новой генерацией политиков и недолюбливал стариков и генералов, то вовсе не потому, что те пожертвовали молодежью на полях сражений, а потому, что этих жертв было принесено недостаточно. И в Германии теперь господствовало вовсе не сентиментальное настроение, слишком много школьников погибло во Фландрии (гораздо больше молодых немцев погибло не здесь, а в боях с русскими и французами. – Ред.), а царило дикое чувство обиды, возмущения не против войны, а против цивилизации. Героем этих немцев был не Эрих Ремарк со своим «На Западном фронте без перемен», а Эрнст фон Саломон со своими «Рецидивистами». И на этом фоне Гитлер околдовывал свои толпы (он их околдовывал прежде всего на фоне разрухи и национального унижения, голода и деградации национальной культуры – результата поражения в войне, репараций и безмерной жадности и наглости как западных победителей, так и «внутренних» любителей поживиться на горе немецкого народа. – Ред.). На этом фоне он создал национал-социалистический язык, приспосабливаемый ко всем обстоятельствам. В 1941 г. этот язык столь же легко объяснил народу концепцию решения проблемы недочеловеков – славян, причем столь же легко, как и нескончаемые требования германского жизненного пространства. Ключами к этому языку были слова Diktat и Entkreisung – диктат и окружение. Это были слова, которыми первые сторонники Гитлера характеризовали Версальский договор 1919 г. (завершивший Первую мировую войну).

К 1941 г. новое поколение достигло зрелости, но в Германии синдром вражеского окружения был сильнее, чем когда-либо до этого. В течение многих лет немцев учили, что естественный обмен природными ресурсами может быть достигнут только через привилегированное положение, а это положение может быть достигнуто только войной. И как это ни парадоксально, Гитлер начал войну с Россией в тот самый момент, когда это привилегированное положение было достигнуто вообще без войны и когда самый крупный товарообмен между этими двумя странами, не имеющий аналогов в истории, прекрасно функционировал. Во время войны с Россией были даже критики, отмечавшие, что Германии нечего надеяться на то, что она сможет получить от России больше, чем то, что Россия должна была поставить по торговому соглашению февраля 1940 г. Но в точности как в 1840-х гг., когда аксиомой веры среди сторонников Лиги борьбы против хлебных законов (организация английских промышленников и экономистов; выступала за отмену хлебных законов (Corn Laws), защищала интересы промышленной буржуазии. Существовала с 1838 по 1846 г. – Пер.) было утверждение, что свободная торговля однажды отменит войну, так и сейчас считалось, что существование лазейки в форме свободной торговли должно спровоцировать войну.