Джералд Керш – Ночь и город (страница 55)

— Ты думаешь, что чертовски умен, — пробормотал Носсеросс, — ну погоди же!

— Когда я думаю о таких людях, как вы, мне хочется плеваться! Плеваться кровью! У вас есть все, но вы не внушаете ничего, кроме отвращения. Вы умный человек. С такими мозгами, как у вас, да с такой силой воли… вы могли бы горы свернуть. Но нет же, вы растратили свои годы в погоне за химерой.

— Погоди. Погоди минутку. Ты очень умен. Но постой, не горячись. Ты тоже станешь старым. Пройдет десять лет, двадцать, тридцать… погоди, погоди…

И в ту же минуту его ослабевшее от алкоголя тело перестало повиноваться рассудку, затуманенному винными парами. Казалось, его взгляд был обращен вовнутрь: его собственный мозг виделся ему безбрежным, как небо, усыпанное звездами, как океан, вздымающий волны. На какой-то миг он почувствовал внезапный прилив красноречия, но все слова растаяли в густом тумане, прежде чем достигнуть его губ. Он произнес только:

— И тогда…

Сказав это, он умолк.

И правда, если бы мозг Носсеросса, владельца ночного клуба, подчинялся законам мироздания, он был бы ничем не хуже мозга Леонардо да Винчи.

Где-то в глубинах нашего подсознания, словно на дне глубокого моря, таятся бесчисленные сокровища — мысли, слова, звуки, страхи, упования, страсти, жизненный опыт — словом, все на свете. Все, что мы знаем и умеем, подобно крошечной щепотке соли на берегу бескрайнего океана познания, бушующего внутри нас. Помимо тех знаний, которыми мы владеем, существует огромный неизведанный мир движущихся теней, забытых мыслей, ненужных вещей, навеки утраченных сокровищ.

Но поскольку мы не более чем животные, наш рассудок должен по-прежнему оставаться голодным посреди этого изобилия. Мы обезьяны, которые еще не научились ловить рыбу, троглодиты, которые еще не открыли огонь, — обыкновенные млекопитающие! Мы по-прежнему щуримся, с равнодушным непониманием вглядываясь в беспредельные пространства Вселенной.

Мы воздвигаем непреодолимые стены между собой и своими непознанными душами. И кажется, что человек страдает и умирает впустую, что он подобен насекомому, зажатому между вращающимися зубцами неумолимого времени. Но, помимо диктата его мелких увлечений и страстей, существуют высшие законы, которым подчинена жизнь.

Вся жизнь — это непрерывный цикл созревания и разложения. Семя, которое человек посадил в землю, возвращается в нее в виде удобрения; семя, которое он посадил в матку, тоже возвращается в землю в виде гниющего трупа. Но, несмотря на это, жизнь все время стремится преодолеть разложение, она тянется ввысь, и смерть и разложение порождают новую жизнь. На месте разложившейся массы сухих листьев вырастают более высокие и плодоносные деревья. Деревья силятся перерасти друг друга, пока одно из них не дотянется макушкой до самых небес. Даже трава и та тянется вверх, к солнцу, каждой своею травинкой, тянется, вянет, опадает, а потом вырастает вновь. Все живое бесконечно устремляется ввысь.

И если человек умирает, не исполнив своего предназначения, его семя не забудет об этом — и в конце концов предназначение будет исполнено. Человек, лишенный дара речи, может скрывать в себе неслышные песни, которыми будут наслаждаться грядущие поколения. Блудница может вынашивать строителя, целителя, священника, великого законодателя, точно так же как птицы разносят в своем помете семена красивых кустов, чтобы облагородить ими унылые пустоши. Ничто не должно пропасть даром!

Есть семена, которые из года в год шалый ветер гоняет по белу свету — до тех пор, пока они окончательно не иссохнут. Но иногда странствия облагораживают их, и со временем они начинают цвести и плодоносить.

Носсеросса вдруг охватило странное чувство — смирение перед судьбой, осознание предопределенности происходящего, гнетущая пустота обреченности.

— В следующий раз… — проговорил он.

— Кофе? — спросил Адам.

— Нет… нет. Я допью бутылку и часок посплю. А ты пока пригляди за клубом. Я не могу выйти туда в таком виде… и кроме того… Сними эту белую куртку, надень смокинг… Прими новую должность… Управляющего. А я посплю. Филу Носсероссу… нездоровится.

Адам приподнял его и положил на кушетку, потом погасил свет и вышел из кабинета.

На рассвете он встряхнул Носсеросса — тот пробудился со стоном.

— Просыпайтесь, Фил. Мы закрываемся.

— Что?.. Что такое?.. Ох… Голова раскалывается… — Носсеросс заморгал, постепенно приходя в себя. — Как прошла ночь?

— Хорошо, — ответил Адам, — мы заработали около сорока пяти фунтов. — Он протянул Носсероссу пачку банкнот и немного серебра.

— Молодец. Возьми десятку.

— Нет, спасибо, это ни к чему.

— Делай, как я говорю. Теперь ты управляющий. Возьми десятку. Ну же, возьми.

Адам сунул в карман десять фунтов.

— Вы бы поели чего-нибудь, — сказал он.

— Послушай, Адам. Ты мне нравишься. Ты честный парень. И разумный. Мне что-то не по себе. Я хотел бы некоторым образом… недели две побыть в стороне от дел. Хочу, чтобы ты на это время взял на себя обязанности по управлению клубом. Получишь третью часть наших доходов.

Адам налил в чашку томатного сока и протянул Носсероссу.

— Нет, — сказал он, — меня это не интересует.

— Как? Это место приносит мне в среднем полторы сотни фунтов в неделю! Я предлагаю тебе пятьдесят фунтов!

— Я, в любом случае, собирался оставить эту работу.

— Что? Слушай, Адам, ты этого не сделаешь! Боже правый, да ты единственный человек в мире, кому я могу по-настоящему доверять! Послушай, ты мне очень нравишься. Зачем тебе уходить?

— У меня есть одна мечта: я хочу заняться скульптурой.

— Адам, ты мне нравишься, и я отношусь к тебе как к лучшему другу. А ты решил бросить меня на произвол судьбы. За что? Разве я плохо с тобой обходился? Прошу тебя, побудь со мной еще чуть-чуть! У тебя будет время заняться скульптурой — вся жизнь впереди! А я прошу тебя побыть со мной еще несколько недель. Помимо всего прочего, для тебя это шанс немного подзаработать. Или ты хочешь больше?

— Дело вовсе не в этом…

— Разве я не дал тебе работу, когда ты явился в мой кабинет без гроша в кармане?

— Да, это так, но…

Носсеросс вдруг с горечью вскрикнул:

— Да какого черта я тебя тут упрашиваю? Черт бы тебя побрал! Можешь убираться на все четыре стороны! Я только попросил тебя побыть со мной неделю-две, пока я не в форме, и именно в это время ты решил улизнуть! Если ты так спокойно можешь бросить меня в беде, то проваливай, катись отсюда ко всем чертям! Неблагодарный щенок!

— Послушайте, Фил, если хотите, я останусь еще ненадолго, пока вы не… придете в норму.

— Не надо меня жалеть!

— Я вас не жалею. Я остаюсь, потому что вы мне нравитесь.

— Тогда давай на этом и порешим, — сказал Носсеросс. — Боже правый, мои нервы совсем расшатаны… Ты теперь мой управляющий, тебе принадлежит ровно тридцать три целых и три десятых процента всех доходов… И запомни, близится неделя Коронации. Она принесет тебе минимум сотню фунтов.

«В конце концов, две недели ничего не решают, — подумал Адам. — И, как ни крути, этих денег мне хватит на год спокойной работы».

— Договорились, — сказал он, — а теперь пойдемте, вам просто необходимо немного перекусить.

Они вышли на улицу и, поеживаясь на остром утреннем ветру, зашагали по направлению к Корнер-Хаус.

— Господи помилуй! — воскликнул Носсеросс. — Ты только посмотри, кто там сидит!

За соседним столиком, прихлебывая кофе, сидел Фабиан, явно чем-то взволнованный. Едва завидев Носсеросса, он закричал:

— О Боже, Боже, глазам своим не верю! — и быстрыми шагами приблизился к их столику. — Это ты, Носсеросс, старый прохвост! Слушай, Фил, если хочешь увидеть настоящее шоу, приходи ко мне. Слыхал об Али Ужасном Турке? Так вот, он возвращается на ковер! И он в отличной форме! Ну уж и драка это будет, я тебе доложу, настоящее побоище! Боже, ну и намнут же они друг другу бока!

— У меня есть сильное желание расквасить тебе нос, — вставил Адам.

— Так давай же, расквась мне нос! — ответил Фабиан. — Я просто умираю от страха!

— Что все это значит? — спросил Носсеросс.

— Поединок века. Али Ужасный Турок против Кратиона. Придешь?

— Что, старый Али? — воскликнул Носсеросс. — Ему, должно быть, уже лет семьдесят. Я видел его лет тридцать назад, и уж кем-кем, а трусом его никак нельзя было назвать. А какой борец! Не очень умелый, учти, и без всякого подхода, но каков напор! Сердце льва, сила медведя!.. Неужели он еще жив?

— Увидишь, — отвечал Фабиан.

— Послушай, — сказал Адам, — позволь мне быть судьей на этом поединке.

— Я сам буду судьей, — отозвался Фабиан и улыбнулся Носсероссу. — Он до смерти боится, что Али…

— Дело вовсе не в этом. Ты прекрасно знаешь, что старый Али уже никуда не годится. Ему ни за что не победить. Все, что у него осталось, — это его гордость. У него только один глаз. Им движет лишь вера в собственную непобедимость. А теперь ты ставишь его против парня, который моложе его на сорок лет. И не стыдно тебе?

— Желаешь сделать ставку? — спросил Фабиан с ухмылкой.

— С тобой в качестве судьи? — отозвался Адам. — Нет уж, спасибо.

— Ставку? — переспросил Носсеросс. — Ты что, спятил? Собачьи бега — грязная штука, с боксом не все чисто, то же самое на скачках… Но борьба! Честных поединков не было уже лет сорок.

Фабиан вызывающе ухмыльнулся в лицо Адаму.

— Я так и думал, что ты побоишься ставить на Али, — проговорил он.