Дженнифер Вайнер – Миссис Всё на свете (страница 60)

Голос Джоди прозвучал тихо и отчетливо:

– Я приехала на ферму Блю-Хилл, потому что она – убежище от мира торговли, где все покупается и продается. А ты хочешь снова втянуть нас в эту гонку! – Она отложила груду ангорской пряжи в сторону, поднялась и ткнула в Бетти пальцем. – Ты – продажная душонка! Буржуйская продажная душонка!

Лицо Бетти вспыхнуло.

– Я не продажная! Оглянись вокруг! Здесь жуткий бардак: проводка старая, стена ванной почти обвалилась! Котел давно пора заменить, да и раковина в кухне вечно течет…

Бетти могла бы перечислять долго, но Ронни, ее верная подруга, Ронни, которая и привела ее на ферму Блю-Хилл, Ронни, которая ее спасла, подняла руку. В комнате стало тихо. В коммуне не было ни официального лидера, ни иерархии, однако именно Ронни в свое время нашла ферму и собрала всех вместе. Когда она говорила, к ней прислушивались. Бетти задержала дыхание, ожидая, что Ронни выскажется и снова ее спасет. Морщинистая и почти совсем седая женщина встала.

– В мире неизменно лишь одно – перемены. – Она положила руки на плечи Бетти. – Возможно, ферма Блю-Хилл больше не для тебя.

– Что значит – не для меня?!

Впрочем, Бетти уже знала ответ. Она видела его в руках Ронни, в направленном на нее пальце Джоди, в хмуром взгляде Филиппа. Может, их и устраивало положение вещей в коммуне, но ей было уже тридцать три года, и она устала жить в доме, где горячая вода заканчивается после третьего принявшего душ, устала от старомодной кухни с кривым полом, с крошечной раковиной и с капризной плитой. Бетти устала от того, что любое решение принимается лишь путем консенсуса, устала от чечевицы, устала от тофу и устала подтираться дешевой и грубой туалетной бумагой. Здесь она пережила второе рождение, здесь она расцвела, примирилась с собственными недостатками и ошибками, нашла работу, направление, смысл. Может, Ронни и права. Бетти верилось в это с трудом, и все же, пожалуй, настало время уходить.

Она уехала через неделю – с разрешением использовать имя и рецепты фермы Блю-Хилл и с Розой Сарон, которая тоже решила, что с нее довольно. Роза Сарон взяла в субаренду квартиру, снятую ее подругой в Файв-Пойнтс, Бетти поселилась в комнате над магазином на Пичтри-роуд. За полгода клиентов прибавилось, женщины наняли двух клерков и арендовали кухню побольше. Теперь наступило время для следующего шага – попытаться получить кредит для малого бизнеса. К четверти одиннадцатого Фил так и не пришел, и секретарь у кабинета замдиректора банка посматривала на нее с презрением, так что Бетти поднялась и сообщила, что готова встретиться с мистером Джефферсоном.

Секретарь оглядела платье и сандалии Бетти, недовольно кивнула и провела ее в кабинет с мягким ковром, книжными шкафами и внушительным столом. За ним сидел, в костюме и галстуке, с коротко подстриженными и начавшими седеть на висках волосами, все с такими же веселыми глазами и улыбкой не какой-то там мистер Джефферсон, а Гарольд Джефферсон, знакомый Бетти по Энн-Арбору и по Детройту.

– Ба, Гарольд!

Он улыбнулся Бетти той самой белозубой улыбкой, которая обещала веселье и проделки. Ее сердце подпрыгнуло.

– Так-так-так, – проговорил Гарольд. – Я видел у себя в расписании имя Элизабет Кауфман, но не был уверен, что это именно ты.

– Где же… – У Бетти перехватило дыхание, голова пошла кругом, словно ураган поднял ее и перенес в Страну Оз. – Неужели ты банкир?

– Теперь да. После колледжа я побывал в армии.

– Ого! А я и не знала. Надо было хотя бы написать…

– От писем я бы не отказался. – Улыбка Гарольда угасла, и Бетти склонила голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Да ладно, ведь все не настолько плохо!

Бетти одновременно всхлипнула и прыснула от смеха.

– Нет, конечно. – Она покачала головой: – Ты вовсе не так уж плох.

– Так чем тебе может помочь First Bank? – спросил Гарольд.

Двадцать минут спустя, когда лимит кредита был оговорен и с делами покончено, Гарольд взял Бетти под руку, проводил до автобусной остановки и предложил увидеться вечером в субботу.

– Ну, давай, – начала Бетти, – расскажи мне все!

– Все, значит, – проговорил Гарольд и напряженно улыбнулся.

Он зашел за ней в сине-желтом клетчатом пиджаке, белой рубашке, синем галстуке, в начищенных туфлях и с букетом желтых роз. Делавшая Бетти маникюр Роза Сарон уставилась на гостя так, словно он только что спустился с трапа звездолета.

– Это Гарольд, мой старый друг – сказала Бетти. – Мы вместе учились в школе.

Гарольд приехал на Chevrolet и отвез Бетти поужинать в итальянский ресторанчик Nino’s. Бетти нарядилась в свое лучшее платье – из голубого шелка, с короткими рукавами, длинным подолом и глубоким вырезом с драпировкой. Когда Гарольд отодвигал для нее стул, Бетти почувствовала, что остальные посетители на них смотрят. Гарольд сохранил крепкое телосложение, широкие плечи и грудь. Глаза с приподнятыми уголками придавали ему такой вид, словно он только что смеялся, красновато-коричневая кожа еще оставалась гладкой («У чернокожих морщин не бывает», – сказал когда-то ей Гарольд), знакомый запах специй и мыла тоже никуда не делся. Однако его манера держаться стала другой. В школе он был грациозным и гибким спортсменом и, хотя и утверждал, что не любит «скакать на публике», прекрасно танцевал. Теперь же Гарольд приобрел военную выправку и берег при ходьбе правую ногу.

На ужин они взяли на двоих овощной салат и чесночные гренки. Гарольд попробовал ее равиоли, она – его креветки, и они выпили бутылку Chianti. Поговорили об Атланте, совсем не похожей на Детройт, и о новом мэре-радикале Детройта, Коулмане Янге. Бетти рассказала Гарольду о своей сестре, Гарольд сообщил, что одна из его сестер переехала на Восток, а старший брат Джеймс стал пастором и получил место в Филадельфии, в Церкви Вифлеемской Божьей Матери, старейшей методистской епископальной церкви в Америке. Наконец, когда почти вся паста была съедена, Бетти спросила о том, что ей действительно хотелось знать: что привело Гарольда в Атланту и чем он занимался с момента их последней встречи.

– Ладно, слушай. – Гарольд глубоко вдохнул. – Ты знаешь, что в Энн-Арборе я боролся за гражданские права и помогал организовывать студенческие забастовки.

Бетти кивнула, испытывая неловкость за свое тогдашнее невежество. Сестра говорила ей, что Гарольд состоит в организации «Студенты за демократическое общество», и она порой видела его на акциях протеста в кампусе, но во время своего годичного пребывания в Энн-Арборе Бетти не было дела ни до чего, кроме ее театральных друзей, Девона Брейди и ЛСД.

– После окончания университета в шестьдесят пятом я вернулся домой и стал действовать уже там. Я видел, что расклад совсем не в пользу афроамериканцев. Несправедливость была заложена в самой системе. И я хотел это изменить.

Бетти кивнула, вспоминая ссоры Джо с матерью из-за закона о гражданских правах, из-за того, что черные переезжают в их район и это сказывается на стоимости жилья. «Неужели ты думаешь, что можно выиграть марафон, если тебя заставят стартовать на пять миль позади остальных?» – спрашивала Джо, а Сара задирала подбородок и говорила: «Жизнь несправедлива».

– Я подрабатывал покраской домов, но по-настоящему меня интересовала помощь людям. Я пытался их просвещать, пытался направить на верный путь, убеждал голосовать, ходить на заседания городского совета, защищать свои интересы. Родители считали меня сумасшедшим. – Гарольд заговорил низким ворчливым голосом, как на школьных репетициях, когда изображал своего отца. – «Тяжелый труд – единственный путь наверх, – твердил мой старик. – Отродясь никто не давал мне ничего даром. Я заработал все, что имею. И этого может добиться любой». – Гарольд покачал головой, и Бетти подумала, что его отец похож на ее мать. – Тогда я у него спрашивал: «Насколько больше ты имел бы, родись ты белым?» или «Как взлететь, если тебе вечно подрезают крылья?». – Гарольд улыбнулся. – Ссорились мы с ним ужасно. А потом произошли массовые беспорядки…

Гарольд умолк и отвел взгляд. Бетти кивнула. Конечно, она знала, что случилось в Детройте в шестьдесят седьмом, как полиция устроила облаву в баре, незаконно работавшем после закрытия, как началась драка, как город бунтовал пять дней подряд. Сгорело много зданий, магазинов, складов. Грабежи, вандализм, более сорока арестов и больше тысячи пострадавших. В конце концов губернатор привлек Национальную гвардию. «Возмутительно, что они сжигают Свои же дома, громят Свои же магазины, – написала Сара в письме Бетти. – Я этого никогда не Пойму». Зато Бетти, помогавшая в то лето организовывать на ферме Блю-Хилл свободные дискуссии, их вполне понимала. «Представьте, что каждый божий день вы ходите мимо магазина, полного вещей, которых вы никогда не сможете себе позволить», – объясняла Джоди. Сперва она сидела у камина, скрестив ноги, потом воодушевилась и продолжила говорить стоя – невысокая, крепко сбитая женщина в джинсах и футболке с логотипом «Черная сила». Отблески огня сверкали на косичках, падавших на лицо, кожа негритянки поблескивала. «Представьте, что стоит вам зайти в этот магазин, и за вами будут ходить по пятам и обращаться как с вором! Представьте, каково видеть, как вашего отца и братьев останавливают, арестовывают, сажают за решетку ни за что! Они пытаются найти работу, пытаются на ней удержаться, а все считают их преступниками! Представьте, что каждый день вы идете в школу, и здание – ветхое, учебники давно устарели, в классах сидит по сорок человек, и вы прижимаете руку к груди, чтобы произнести клятву – одна нация, неделимая, со свободой и равенством для всех, – но ты-то знаешь, что это ложь, и для тебя нет ни свободы, ни справедливости. – Джоди округлила глаза, обвела взглядом сидевших вокруг нее женщин и мужчин. – Разве вам не захочется что-нибудь поджечь?»