Дженнифер Сэйнт – Электра (страница 29)

– И умрет там сегодня, – закончила она.

А я натужно, отрывисто кивнула.

Она протянула руку, коснулась моего плеча. Я рассматривала ее тонкие пальцы, блестящие овалы розовых ногтей. Ощущала теплоту ее прикосновения. Сердечность. И удивлялась, что Елена как будто утешает меня, а ведь это она только что овдовела, это ее положение в Трое сделалось шатким как никогда – без опеки мужа и защиты деверя. В случае смерти Париса, я слышала, ее хотели выдать замуж за Деифоба, одного из немногих уцелевших сыновей Приама, одного из последних оставшихся у меня братьев. Неясно было, что об этом думает сама Елена. Ни опасение, ни беспокойство, однако, не сминали ее чела, а в глазах отражалось лишь сочувствие.

Десятилетие боролись на полях сражений перед Троей герои легенд, но все они уже погибли. Битва превратилась в изнурительный, тяжкий труд. Великолепные фонтаны крови не вскипали больше алой пеной под колесами Ахилловой колесницы, лишь измученные войной, казалось, длившейся вечность, мужчины устало брели день за днем биться снова.

Когда все только начиналось, я думала, что война завершится великим пожарищем, чудовищной вспышкой неукротимого насилия, что ворота наши возьмут приступом, а башни разрушат. Но схватка близилась к концу еле-еле. Казалось, победители придут изничтожать нас, устало перебравшись через горы трупов, а мы примем медленную и неминуемую смерть, закрыв глаза и склонив головы.

Словом, исчезновение греков всех застало врасплох. Весть принеслась к нам из-за поля битвы – собравшись на стенах, мы увидели, что песчаный простор вплоть до самого мерцающего моря пуст. И ни одного корабля. Лазутчики, возвратившись, это подтвердили. Армия пропала так же внезапно, как явилась.

Мои ошеломленные сородичи-троянцы не смели в это поверить. По толпе разбегались искрами изумленные улыбки, радостные вздохи. Ворота Трои распахнулись, и горожане хлынули наружу.

Последовав за ними, я ощутила, как почва уходит из-под ног. Уж не разверзнутся ли недра, не затянут ли весь город, не задохнемся ли мы под землей, вместо того чтобы сгинуть в пламени, как увиделось мне и как предрек Гекубе сон о проклятом сыне?

Прибрежный ветерок овеял меня, взлохматил волосы. Я набрала соленой свежести в грудь. И глаза защипало от слез. Все завораживало – рябь волн и блеск воды, сырой от пенного прибоя песок и купы спутанных водорослей, носимых течением. Я смотрела вокруг и наглядеться не могла, даже глаза заслезились от морской соли.

Заметив коня, кажется, сразу его узнала. Будто завидела вдали знакомого, а потом, когда он вышел из ослепляющего солнечного света, различила его лицо как следует. Так вот она, подумала я. Уловка. Вот наконец наша смерть.

Громадный, он высился над нами, склонив бессмысленную морду к морю. Огромные доски, связанные вместе в ноги-столбы, вверху соединялись внахлест с тщательно подогнанными пластами округлых боков, длинной покатой спины и согнутой шеи. Как они сделали его, откуда здесь, на берегу, набрали столько дерева, гадали мы во-первых, а второй вопрос – зачем они его сделали – и вовсе захватил умы до дрожи возбужденного собрания. Сработан нескладный конь был грубовато, однако мастера не поленились и гриву ему сплести из тростника, и обтесать его, сделав хоть и пугающим, но в своем роде красивым.

Мой согбенный летами и истерзанный горем отец Приам приблизился к коню. Прошелся мимо взад-вперед, осмотрел его внимательно и уже хотел было потрогать, но в последний миг, засомневавшись, отдернул руку.

– Антенор?

Советы Антенора в Трое чтили, но не я одна помнила, как настойчиво он просил Приама десять лет назад вернуть Елену грекам в придачу с любыми дарами, какие только найдутся, лишь бы выторговать мир, и как отец мой, обернувшись к Парису, увидел в глазах сына тлеющую обиду. В тот день Антенор, взмахнув плащом, гордо удалился из дворца – мудрость его отвергли в угоду царскому сыну, не желавшему расставаться с похищенной у другого женой.

Я подумала обо всех, погибших с того дня, и содрогнулась, вдруг ощутив холодный напор их безмолвной густой толпы, дымными взорами созерцавшей коня вместе с нами.

– Дар богам, – изрек в конце концов Антенор. – Их покровительнице Афине, могу поспорить. В честь нее греки поставили его здесь, дабы купить милость богини и благополучно вернуться домой.

Вздох облегчения всколыхнул толпу. Как ласкали слух и утешали эти слова, как всем хотелось в них верить, как все благодарили мудрого Антенора за столь знаменательное высказывание, за ручательство, что греки и правда ушли!

– Заберем его! – крикнул кто-то из собравшихся, и возглас эхом разнесся по рядам, люди дружно закивали, заулыбались, представляя себе, как это будет. – Заберем его в город и сами принесем в дар Афине, пусть нам благоволит, а не им!

Видимый мир засосало в черную воронку ужаса. Увязая в нарастающей панике, я ринулась вперед через довольную толпу, ощупью протискиваясь к отцу, дыша все тяжелей и чаще.

– Глупцы! – раздался крик, но не мой.

В стянутом в узел сердце толпы я остановилась, разыскивая голос, так внезапно выступивший против всеобщего безумия. Возмущение на лицах окружающих, раздосадованных моим вмешательством, переплавилось в изумление и растерянность, а потом внезапно перешло в испуг, ведь тотчас над нашими головами мелькнуло, рассекая воздух, тяжелое копье, да так близко, что сопутствовавшее ему дуновение взлохматило мне волосы.

Нет, греки не напали из засады, хоть сначала с испугу вокруг завопили именно об этом. Покрутив головой в поисках кричавшего, я увидела жреца Лаокоона, стоявшего поодаль от остальных троянцев спиной к берегу, так и не опустив вскинутых над головой рук, хотя копье его уже торчало, дрожа, в деревянном боку гигантского коня.

Потрясенная толпа смолкла, и он повторил:

– Глупцы! Да неужто вы ослепли? Сразу же видно, что это уловка!

Лицо его исказилось от гнева, грудь вздымалась, а слова летели в нас, как плевки. С собой Лаокоон привел двух малолетних сыновей, и те глядели на отца изумленно, будто и не узнавая.

Надежда занозой вонзилась в грудь. Я не одна, не одна все поняла и, испытав от этого горячечное облегчение, вдруг разразилась благодарным смехом, да таким хриплым и резким, что и сама не ожидала. Окружающие отпрянули, знакомое презрение скривило их лица, и вокруг меня образовалась пустота. Ну и пусть. Главное, что Лаокоон тоже почуял опасность, а ему поверят. Я уповала на это отчаянно, лихорадочно, до ломоты в костях. Ему должны поверить, поверят непременно.

И тут в темя вонзился белой вспышкой клинок света, да так, что череп затрещал. Я извивалась, словно рыба на крючке, а Аполлон опять взламывал мой разум, и лучи прозрения, терзая и сводя с ума, прожигали нежную ткань мозга, открывая мне в череде разрозненных образов, что будет дальше.

Лаокоон гневается. Толпа колеблется. Все застывает на миг: на чаше весов наша судьба. А после раздается вопль, крик боли и ужаса, высокий, тоненький, и исходит он от младшего из сыновей Лаокоона. А старший бьется безмолвно – крик его задушен гнетом чешуйчатых колец, уже обвивших детское тельце.

Я что-то кричала в песок, силясь подняться, но, вновь ослепленная пронзительной вспышкой, опрокинулась, ударилась головой о камень, и затылок смочился теплой кровью. За скопищем напуганных людей я не видела происходящего, однако знала все и так: две гигантские змеи, взметнувшись из моря, обвили сыновей Лаокоона. И его самого, бросившегося разнимать блестящие, переливчатые кольца, схватили тоже. Я почуяла тот миг, когда лица мальчиков средь шевелящихся чешуек, побледнев, застыли, когда и Лаокоон увидел это, а после клыки пронзили шею жреца и по жилам его растекся яд.

Крики. Топот убегающих ног. Объятая страхом и паникой, толпа бросилась прочь от воплощавшей ужас живой скульптуры. Два сына и отец посередине, отчаянно протягивающий к ним руки, безнадежно запутались в смертельном клубке могучих змей. Слепота моя понемногу рассеивалась, из раны за ухом толчками вытекала кровь.

Шипение стихло. Сделав свое дело, змеи ускользнули обратно под воду. А троянцы, один за другим, обратили осуждающие взгляды к копью Лаокоона, все еще дрожавшему у коня в боку.

Может, этим бы все и кончилось: боги ясно дали понять, что причинившего хоть какой-нибудь вред коню немедленно накажут. Потащили бы его троянцы по полям сражений в город, если бы не Синон, не знаю. Этот грек клялся, хныча, что сбежал от своих же, собиравшихся принести его в жертву богам ради попутного ветра. Я слушала его внимательно, в каждом слове распознавая губительную ложь. Жертву греки и правда принесли, это я знала. Видела девушку, трепетавшую над сколоченным наспех алтарем, и нож, сверкнувший в рассветном солнце над ее голой шеей. Но они не стали бы приносить в жертву этого человека с бегающим взглядом, убеждавшего нас забрать коня себе и отнять таким образом удачу у отплывших греков, дабы их корабли затонули, а мы зажили бы в благоденствии.

Схватив отца за локоть, я взмолилась:

– Не верь ему!

Приам стряхнул мою руку, будто муху назойливую отогнал.

– Греки плохо с ним обошлись, – сказал он. – Видишь, раны от побоев на ногах, на запястьях – рубцы от веревки.

– Уловка это, чтобы мы ему поверили!