Дженнифер Робсон – Самая темная ночь (страница 45)
Нико мертв. Он ушел, потерян для нее навсегда. Нина пыталась отвлечься, стереть застывшую перед глазами картинку – тело покачивается на виселице в забытом Богом месте, – но не могла заставить себя не думать о его последних мгновениях жизни.
О том, как ему на голову надели мешок и накинули петлю на шею. О том, как звенели в его ушах беспощадные слова Цвергера. О том, что Нико понимал – через несколько секунд он умрет. Он был одинок, он боялся смерти и был охвачен страхом за нее и за своего ребенка.
Было больно дышать, думать,
Но ее дочь жива. Лючия в полной безопасности с Розой. Она будет расти счастливой, и скоро Нина вернется к ней. Надо только пережить этот день, и следующий, и тот, который придет за ним. Это же так просто – и так чудовищно сложно.
Снова начинало темнеть, когда грузовик замедлил ход, сделал несколько разворотов, скрипя на все лады, и наконец, ко всеобщему облегчению, остановился. Невидимые руки открыли засовы, откинули задний борт кузова, и по глазам ударил яркий свет. Какие-то люди злыми голосами принялись выкрикивать незнакомые слова. Нина не понимала, что от нее требуется – то ли сидеть на месте, то ли выйти из кузова.
Видимо, требовалось второе, потому что мужчины вокруг стали прыгать на землю один за другим. Некоторые были настолько слабы, что с трудом удерживали равновесие. От нее определенно ждали, что она тоже спрыгнет, но ее сковал страх, не дававший пошевелиться.
– Bitte, – пробормотала она. – Прошу вас…[52]
Какой-то человек, чье лицо невозможно было разглядеть против ослепительного луча света, схватил ее за запястье и дернул на себя. Она упала из кузова, неловко приземлившись на одно колено, но ее сразу потянули вверх и потащили к узкой калитке в воротах, защищенных колючей проволокой, и дальше, по усыпанному гравием двору к низкому кирпичному зданию. Рывком открылась одна из дверей, и Нину втолкнули в проем.
Она очутилась в каком-то служебном помещении, похожем на контору. Здесь было светло, чисто, пахло паркетным воском и лимоном. Стояли шкафы с папками, столы с пишущими машинками и аккуратно разложенными канцелярскими принадлежностями. В стаканах топорщились остро заточенные карандаши. Это место словно принадлежало другому миру.
Высокая стойка отделяла Нину и ее конвоира от остального пространства. За стойкой стоял мужчина в униформе и листал толстую тетрадь. Мужчина вскинул бесстрастный взгляд, когда они вошли и сказал несколько слов на немецком. Нина молчала, и он повторил, а затем, посуровев лицом, перешел на итальянский:
– Имя, место рождения, возраст, род занятий.
– Антонина Мацин, – ответила она. Ведь ее арестовали за то, что она еврейка, так почему не назвать свое настоящее имя?
– Дальше, – поторопил клерк.
– Я родилась в Венеции. Мне двадцать четыре года. Я… – Нина запнулась. Если ее должны отправить в трудовой лагерь, она должна быть крепкой, здоровой, привычной к тяжелому труду. – Работала на ферме, – сказала Нина.
Клерк все это записал в тетрадь с таким безмятежным видом, будто ему сообщили о доставке мебели, затем кивнул, не отрывая взгляда от тетради, и конвоир повел Нину по коридору в другой кабинет, похожий на кладовку. Здесь их встретила женщина, не старше Нины:
– Nummer?[53]
Конвоир помотал головой:
– Keine Nummer. Jüdin.[54]
Женщина-клерк взяла из стопки сложенной одежды комбинезон, развернула, встряхнула, удовлетворенно кивнула сама себе и бросила униформу в руки Нине. Мгновение спустя пальцы конвоира снова сжались на ее плече, и он потащил Нину обратно по коридору во двор.
– Куда вы меня ведете? – спросила она, но солдат даже не замедлил шаг. Тогда Нина попыталась повторить вопрос на немецком, подбирая полузабытые слова: – Wo bringst…[55]
– Halt die Klappe.[56]
– Bitte, herr. Ich möchte…[57]
Он вдруг остановился, рывком развернул ее за плечо к себе лицом и ударил кулаком под левый глаз – так быстро и резко, что она не успела ни уклониться, ни закрыться рукой. Боль была ошеломительная, словно от удара молотком. Нина рухнула на колени, но конвоир, даже не дав вздохнуть, вздернул ее на ноги и потащил дальше.
– Dumme Schlampe! Halt die Klappe![58]
Они дошли до другого здания, двери которого стояли нараспашку, несмотря на вечернюю прохладу. Конвоир втолкнул ее внутрь; Нина споткнулась о высокий порог и опять упала. Не обращая больше на нее внимания, солдат развернулся и зашагал прочь; гравий заскрипел под тяжелыми сапогами, и страх немного отпустил Нину.
Прошло несколько минут, прежде чем ей удалось встать. Голова кружилась так, что трудно было удерживать равновесие, словно она находилась на палубе корабля, уносимого бурей. Но это был не корабль – она оказалась у входа в длинный жилой барак. Два ряда трехъярусных коек терялись в полумраке.
– Новенькая?
Вопрос задала девушка с верхней полки. Совсем юная, лет четырнадцати-пятнадцати, со светлыми волосами, заплетенными в две тонкие косички, и хорошеньким личиком в форме сердечка. Больше никого в помещении не было видно.
– Да, – сказала Нина. – Я не знаю, что нужно делать.
– Ложись на нижнюю койку вон там, у разбитого окна.
Нина пробралась по центральному проходу до указанного места. «По крайней мере, здесь будет свежий воздух», – подумала она.
– А еще кто-нибудь здесь есть?
– Остальных повели в уборную. А я свои дела сделала раньше, когда мы работали в поле. Чего ждать? К тому же там никто не смотрел.
– О… – протянула Нина, немного шокированная откровенностью девушки, и спросила: – Где мы находимся?
– Тебя привезли на грузовике?
– Да.
– Местные называют это место Виа-Резия, а немцы – Durchgangslager. Так или иначе, здесь ужасно, так что оставь всякую надежду.[59]
– Но значит, мы еще в Италии?
– Конечно. В Больцано.
Нина проезжала через Больцано с родителями много лет назад по дороге на пешую прогулку в горах. Тогда городок показался ей чудесным и до смешного старомодным. Зачарованное, волшебное местечко на фоне высоченных вершин, где снег не тает даже летом… Тогда она думала, что попала в сказку.
Сейчас Нина сидела на койке у разбитого окна и чувствовала такую усталость, что сил не хватало даже на то, чтобы задать еще какие-то вопросы. Она расправила полученную униформу. Это был мешковатый комбинезон, слишком широкий для нее, из грубой синей ткани, которая наверняка будет царапать кожу. Слева на груди был нашит желтый треугольник, на спине красной краской намалеван косой крест.
Решившись переодеться, она начала расстегивать пуговицы на платье, превратившемся в зловонные лохмотья, но девушка ее остановила:
– Не надо. Лучше надень поверх своей одежды. Тебе повезло, что ее не отобрали.
– Но платье воняет пóтом, – пожаловалась Нина.
Девушка покачала головой:
– Здесь всё воняет. Ты к этому быстро привыкнешь. Зато будет тепло.
Голос у нее звучал странно, атонально, будто говорил не человек, а механическая кукла. Будто ей было тяжело и утомительно произносить слова.
– Спасибо.
Девушка оказалась права не только насчет тепла, но и насчет вони в бараке. Хлев в фермерском доме по сравнению с этим помещением можно было бы назвать цветущим садом. Нина быстро убедилась в том, что запах собственной несвежей одежды теряется на этом фоне.
– Поспи, пока можно, – посоветовала девушка. – И это тоже не снимай.
– Что? Ботинки? – Нина, начавшая было развязывать шнурки, подняла голову.
– Если снимешь, их уже не будет, когда ты проснешься. Можешь мне поверить.
– Ясно. Благодарю.
Странно было вытянуться наконец на кровати, пусть даже на ее подобии – спартанской деревянной койке, накрытой соломенной циновкой, – пусть даже в грязной одежде. Нина легла на спину, с горькой нежностью вспоминая тонкий матрас в своей спальне, и накрылась вонючим драным одеялом.
Нина была измотана до предела и голодна, она замерзла, и ее сердце разрывалось от скорби. Но она была жива. Она – молодая, здоровая, сильная – приняла решение вынести все до конца ради Лючии и в память о Нико. Она будет жить дальше.
Нина едва задремала, когда остальные заключенные вернулись из уборной. Поначалу с ней никто не заговаривал – все молча выстроились в два ряда вдоль центрального прохода, и та девушка-подросток больше не обращала на нее внимания. Потом одна женщина все-таки сжалилась над новенькой:
– Лучше вставать до прихода надзирательницы. Сейчас будет appell, и надзирательница разозлится, если застанет тебя на койке.[60]
Нина кивнула, и хотя заплывший глаз у нее нещадно пульсировал и болел, кое-как поднялась на ноги. Остальные расступились, освобождая для нее место в шеренге, затем двинулись к выходу.
На огороженном дворе они выстроились в ровные ряды, по пять женщин в каждом, и замерли каждая на своем месте. Все просто стояли и ждали, никто не переговаривался и не шептался. Лишь изредка раздавалось покашливание или чихание.
Надзирательницы пересчитали их дважды, записали результаты на листах бумаги, пришпиленных к планшетам, а потом, вместо того чтобы позволить узницам вернуться в относительное тепло бараков, они принялись смотреть, как женщины дрожат на холодном ветру.
Примерно через час – а может, времени прошло и больше – надзирательницы сделали им знак выстроиться в очередь. Настало время ужина. Заключенные получили по паре ложек недоваренной поленты и крошечные миски с водянистым овощным супом. Полента была прогорклая, вместо овощей в воде плавали какие-то очистки, но этого хватило, чтобы немного утолить голод, терзавший Нину. Утолить ее скорбь было нечем.