Дженнифер Робсон – Самая темная ночь (страница 35)

– Я тоже так думал. Должно быть, он нервничает. Немцы сейчас все взбудоражены – в пятницу была освобождена Флоренция.

– Значит, ход войны наконец переломлен?

– Да. И если Цвергер пытался запугать тебя, это верный признак, что он сам в панике. – Нико отодвинул стул, сел и притянул Нину к себе на колени.

Она прильнула к нему, уютно устроившись в надежных объятиях, и спросила:

– Как ты считаешь, война скоро закончится?

– Не скоро, нет. В следующем году, а может, и позже.

– Она продлится так долго?

– Да. И поэтому я подумываю о том, чтобы переправить тебя в Швейцарию.

Нина резко выпрямилась, отстранившись так, чтобы видеть его лицо:

– Нет! Ни в коем случае.

– Но ты же хотела уехать в Швейцарию с родителями.

– Это было давно, до того как я встретила тебя и мы стали семьей. До нашего ребенка. Если ты отвезешь меня в Швейцарию, я останусь одна.

– Но ты будешь в безопасности.

– Я не смогу там жить. Если Цвергер опять заявится сюда, обещаю, я спрячусь. Никогда больше не засну во дворе. Как только услышу шум мотора на дороге – сразу побегу наверх, даю тебе слово.

– Лучше мне вообще никуда не уезжать.

– Для кого лучше? Точно не для людей, которые нуждаются в твоей помощи. Я не хочу тебя отпускать, и мне хватает эгоизма в этом признаться, но я не стану просить тебя остаться. Никогда. Потому что знаю, что без твоей помощи кто-то умрет.

– Что ж… Тогда давай пообещаем друг другу быть осторожными. Такое обещание плюс немножко удачи – и мы оба увидим, как закончится эта война.

Глава 20

12 сентября 1944 года

Они завтракали, не открыв дверь, ведущую из кухни во двор, – ночь была холодная, дождливая, и по земле еще стелился рассветный туман. Нина не выспалась, потому что ребенок пинался, каким-то образом каждый раз безошибочно попадая пятками по ее мочевому пузырю, так что сейчас, когда Сельва залаяла, сообщая о незваном госте, она даже не подняла головы – гравий не хрустел под колесами машины, значит, к ним заглянул кто-то из соседей или дальних родственников попросить подмоги на сегодняшний день в поле или позаимствовать какой-нибудь инструмент.

Ближе всех к выходу сидел Нико. Он открыл дверь – оказалось, прибежал младший из сыновей синьоры Вендрамин. Нико выслушал мальчика, поблагодарил его улыбкой и велел подождать минутку.

– Что случилось? – поинтересовалась Роза.

– Отец Бернарди прислал сынишку своей домработницы передать, что он просит меня зайти в дом священника.

– А зачем, не сказал?

– Нет, но я догадываюсь. У него либо опять западает клавиша на пишущей машинке, либо раковина на кухне засорилась. Я быстро разберусь.

Когда Нико вернулся от отца Бернарди где-то через час, он сразу ушел работать в поле. Нина развешивала в саду белье на просушку, так что они разминулись.

– Он не рассказал, что было нужно священнику? – спросила она у Розы.

– Нет. Только заглянул на кухню и сказал, что идет помогать папе и мальчикам.

Днем времени поговорить с ним у Нины тоже не было – надвигалась гроза, поэтому все спешили доесть обед и закончить дела. Она и слова сказать не успела, как Нико встал из-за стола, поблагодарил их с Розой и вернулся к работе.

За ужином все были усталые, каждый сосредоточился на еде, молча жевал хлеб с супом, мужчины только обсудили планы на следующий день. Нина, помыв посуду, вытирала руки о фартук, мечтая о том, чтобы поскорее оказаться в их уютной спальне, в теплых объятиях Нико, но он взял ее за руку и потянул к двери:

– Мы с Ниной прогуляемся в деревню. Отец Бернарди пожаловался, что давненько с ней не общался, мол, они только успевали поприветствовать друг друга возле церкви, и всё.

– Но час уже поздний… – запротестовала было Нина.

– Он не обидится. Взять твою шаль?

Когда они добрались до дома священника, Нико даже не постучал – сразу открыл дверь, оказавшуюся незапертой, и пропустил жену вперед.

– Мы здесь, отец Бернарди! – громко сказал он, переступив порог.

– Я в гостиной, – донеслось в ответ.

Священник встал, когда они вошли в комнату, похожую на гостиную в доме Джерарди, только чуть побольше. И обставлена она была почти так же. Никогда в жизни Нина не видела столько фигурок святых и хорошеньких довольных ангелочков.

– Добрый вечер, падре. Как поживаете? – сказала она, присев на диванчик с потертой обивкой.

Теперь, переведя взгляд с молчащего отца Бернарди на Нико, она заметила, что мужчины чувствуют себя явно некомфортно – они напряжены и как будто встревожены. В глазах обоих застыли скорбь и страх – это было видно, хотя они сели довольно далеко от нее.

Нина все поняла без объяснений:

– Случилась беда с моими родителями.

В глазах старого священника блеснули слезы:

– Да. Я получил сообщение прошлой ночью.

– Они мертвы?

Нико придвинулся ближе и взял ее руки в свои:

– Нет. По крайней мере, мы на это надеемся.

– Что произошло? – спросила Нина дрогнувшим голосом. – Скажите мне.

– Их арестовали вместе с остальными постояльцами дома призрения в ночь на семнадцатое августа, – проговорил отец Бернарди. – Потом, как мы полагаем, их отправили в Триест. В лагерь под Сан-Сабба.

– Сейчас они еще там? – Нина задала вопрос, и собственный голос показался ей незнакомым. Будто кто-то другой выстроил за нее слова в предложение и вытолкнул изо рта в холодный воздух гостиной, где они задрожали эхом.

– Нет. – Теперь тон священника был ласковым и уверенным. – Их посадили в поезд и увезли.

– Куда?

– На север, – сказал Нико. – Возможно, в трудовой лагерь, в Германию. Мы не знаем наверняка.

– В трудовой лагерь? Но это же глупо – моя мама даже ходить не может. Почему их не оставили в покое?

Мужчины ей не ответили – им нечего было сказать.

– На север отправили только их?

– Нет, – покачал головой отец Бернарди. – В поезде были другие люди. В том числе рабби Оттоленги.

Рабби был другом ее отца, хорошим, добрым человеком. С подорванным здоровьем. Он не годился для тяжелой работы.

– Он почти слепой, – прошептала Нина. Как будто это что-то меняло.

– Мне очень жаль, Антонина. Так жаль, что я принес тебе дурные вести…

– Я постараюсь выяснить о них все, что можно, – заверил ее Нико.

– И я тоже, – кивнул священник. – А пока пообещай мне не впадать в отчаяние.

– Обещаю, падре, – солгала Нина, потому что было слишком поздно лелеять надежду.

Ей как-то удалось встать и дойти до дома, держась прямо, шажок за шажком, в надежном убежище из объятий Нико.

– Я отведу тебя сразу наверх. Скажем остальным, что ты очень устала. Они не будут задавать лишних вопросов.

В спальне Нина села на кровать, Нико расшнуровал ее ботинки, развязал шаль и помог снять платье. Он переодел ее в ночную рубашку, просунув руки в рукава, словно одевал ребенка, откинул одеяло и уложил на спину. Нина уставилась в потолок невидящим взором. Сердце тяжелым осколком льда застыло в груди.

Когда солнце вновь выглянуло из-за горизонта, она все еще не спала.