Дженнифер Робсон – Самая темная ночь (страница 16)

– Вот и славно. Никколо несколько месяцев пел на все лады хвалу в ваш адрес. Нет нужды говорить, я счастлив от того, что он выбрал себе в жены столь прекрасную девушку.

Цель была достигнута – отец Бернарди во всеуслышание, перед всей деревней, высказал свое одобрение Нине, а она только что выстояла первую в своей жизни католическую мессу.

Они вернулись домой к обеденному времени, и Роза с девочками приготовила еду, по-прежнему непреклонно отвергая Нинины предложения помочь, а после трапезы Нико повел девушку прогуляться, на этот раз в поля и на холмы за домом.

– Еще раз прошу прощение за тех сплетниц в церкви. Скажешь мне, если тебя еще кто-нибудь обидит?

– Скажу, – пообещала Нина, хотя не собиралась ябедничать. – А тебя это не беспокоит? То, что люди вот так шепчутся у тебя за спиной, будто ты нарушил какой-то закон…

Они вышли к ручью. Никколо, усевшись и вытянув длинные ноги, похлопал по земле рядом с собой, приглашая Нину последовать его примеру.

– Почему это должно меня беспокоить? – пожал он плечами. – Они же не умеют читать в моем сердце.

– Но они думают, что ты зря потратил столько лет на учебу – все твои усилия пошли прахом.

– Что они об этом знают? Все было не зря. – Он заулыбался: – Я пропускал мимо ушей только самое занудное из того, чему меня учили.

– Я серьезно! – наигранно возмутилась Нина, с трудом сдержавшись, чтобы не улыбнуться в ответ. – Помогая мне, ты лишаешь себя возможности вернуться на выбранный когда-то путь, ведь так?

– Не совсем. В любом случае теперь я чувствую себя свободным. Я был слишком мал, когда уезжал отсюда. Мне было столько же лет, сколько сейчас Агнесе. – Он замолчал, словно подыскивал правильные слова, для того чтобы выразить свои чувства. – Когда отец Бернарди впервые поговорил с моими родителями, спросил, согласятся ли они отдать меня в школу, я словно получил чудесный шанс обрести совсем другую жизнь за пределами Меццо-Чель. Но чем дольше я учился, тем больше сомневался в самом себе. И чем дольше была разлука, тем сильнее мне хотелось вернуться домой.

– А если твое мнение опять изменится? – спросила Нина.

– Насчет тебя? Да ты же лучшая жена в мире!

Они оба улыбнулись, но Нина не могла промолчать о том, о чем он отказывался говорить.

– Ты думал о том, чтобы когда-нибудь обзавестись своей семьей?

Он кивнул, и его улыбка сделалась робкой:

– Думал.

– Но ведь я здесь, и…

– И хорошо. Хорошо, что ты здесь. Пусть ты мне не жена, но ты стала моим другом. И за это, синьора Джерарди, я искренне вам благодарен.

Глава 10

27 октября 1943 года

Как так вышло, что она прожила двадцать три года своей жизни, не имея ни малейшего представления о том, откуда берется еда, которая попадает к ней на стол, и сколько труда нужно, чтобы вырастить и собрать урожай? Продукты всегда были к ее услугам в витринах магазинов и на рыночных прилавках, отсортированные, вымытые, аккуратно расфасованные, а она протягивала продавцу несколько монет и никогда не задумывалась об истинной цене того, что оказывалось у нее в руках.

Теперь она многое поняла.

Нина провела в Меццо-Чель всего лишь месяц с небольшим – ничтожная малость в сравнении со всей ее жизнью, – но сейчас, мысленно возвращаясь в прошлое, она с трудом вспоминала о том, чем заполнялись ее дни в Венеции. Те дни вовсе не были праздными – она работала вместе с отцом, училась, каждый день ходила за продуктами на рынок и помогала Марте с домашними делами – как она теперь понимала, ничего тяжелого или неприятного ей при этом не поручали. Она не отскребала щеткой полы, ползая по ним, пока не начинали болеть колени и поясница, не выдергивала перья из еще теплых кур, которым только что свернули шею, не лущила сухую чечевицу до рези в глазах. И при этом она делала так мало по сравнению с Розой, которой и присесть-то было некогда. Роза отправлялась спать последней и вставала первой до зари, готовила еду на все семейство, мыла кухню после каждой трапезы, стирала, убирала, а когда выдавалась «свободная минутка» в перерывах, пекла хлеб, консервировала овощи, варила мыло и латала одежду.

Главной заботой на ферме был сбор урожая, и он затягивался на неопределенный срок – объем работы нарастал лавинообразно, постепенно съедая весь световой день. Сначала наставала пора запасать сено – Нико и Альдо махали косами в поле, а все остальные, за исключением Розы, занятой на кухне, сгребали скошенную траву и укладывали ниже по склону в огромные золотистые стога – сушиться на солнышке. Нина старалась изо всех сил, но от деревянных граблей у нее набухали волдыри на пальцах, и она работала настолько медленнее остальных, что Карло приставили к ней в качестве помощника.

Потом они все вместе срезáли и вязали в снопы сухие кукурузные стебли, копали картошку, собирали морковь, лук, репу, кочанную капусту, яблоки, груши, тыквы и складывали всё это в cantina под домом. И еще виноградники требовали прополки, а опустевшие поля надо было заново вспахать и засеять. На отдых ни у кого не было времени, а Нико и Альдо и вовсе со всеми этими дневными заботами приходилось вставать в четыре утра, чтобы подоить коров, задать корм всем животным, вычистить стойла и клети. Вместе со старшими мальчиками они возвращались в дом после заката – все четверо с пустыми от усталости глазами; у них не было сил даже на разговоры.[21]

Каждый день Нина не только училась чему-то новому, но и совершала новые ошибки, причем некоторые из них дорого обходились всему семейству – то опрокинет случайно в грязь корзину с лущеной фасолью, то споткнется на лестнице с ночным горшком из комнаты мальчиков в руках, то упустит молоко, когда Роза просит за ним приглядеть.

Нина никогда не была такой забывчивой и неуклюжей. Раньше она даже гордилась тем, как быстро осваивает новые навыки и знания, как легко справляется с задачами, которые кому-то кажутся сложными. Даже папа говорил ей, что она соображает не хуже его студентов, а папины пациенты неустанно восхищались, до чего она внимательная и любезная, во время их совместных визитов.

Никколо и остальные проявляли снисходительность, даже утешали ее, когда она расстраивалась, говорили, что фасоль можно подобрать и сполоснуть, ступеньки – отмыть, а сбежавшим молоком полакомятся животные. Но каждая новая оплошность заставляла ее все больше нервничать и лишала остатков уверенности в себе, а молчаливое неодобрение Розы росло.

После обеда Нина сказала девочкам, что сама соберет тарелки, а объедки скинет в ведро для кур. Объедков оказалось немного – только стебли салата эскариоля, которые наотрез отказывался доедать Карло. Нина подошла к полке под раковиной, где Роза держала помойное ведро, и собралась скинуть туда стебли, как вдруг тарелку резко рванули у нее из рук.

– Сколько раз тебе повторять: нельзя отдавать такую еду курицам! Ну-ка дай сюда. – Роза смахнула остатки салата в кастрюлю с супом, уже закипавшим на плите, а когда развернулась в тесном углу рядом с Ниной, наткнулась на край стола и выронила тарелку на плиточный пол.

– Это одна из лучших тарелок моей мамы! – гневно выпалила Роза и, опустившись на колени, принялась собирать осколки. – Как ты могла?!

– Я?.. Прости…

– Все из-за твоей неуклюжести! Городская неженка, белоручка этакая. Ты хоть один день в жизни работала, до того как приехала сюда? Мать тебя вообще ничему не научила, что ли? А мы теперь – корми тебя, убирай за тобой…

– Хватит!

Это действительно было слишком. Всё – слишком. Нина чувствовала себя слишком усталой и одинокой, слишком беспросветна была печаль и неизбывна тоска по брошенному дому, утраченной жизни и обожаемым родителям, чтобы терпеть ядовитые замечания Розы.

– Как ты смеешь меня судить? Ты ничего обо мне не знаешь. Не знаешь, чего я лишилась – не какой-то там тарелки…

Пару секунд они смотрели друг на друга, настолько ошеломленные, что забыли дышать, а потом Нина рухнула на ближайший стул, потому что ноги отказались ее держать. В голове крутилась мысль: «Что я натворила?..»

Роза поднялась на ноги, оставив осколки валяться на полу, и подошла к Нине:

– Я…

– Пожалуйста, не надо. Не сейчас.

– Я хотела извиниться. Сказать, что была не права.

– Дело в том, что ты все-таки права, – вздохнула Нина. – Раньше я не знала тяжелой работы. И понимаю, что я неуклюжая и что никогда не научусь все делать как надо. Но я очень стараюсь.

Роза тоже вздохнула, но уже без гнева и горечи. В этом вздохе слышалась только усталость. И лучшего момента для примирения найти было нельзя.

– Ты устала, – сказала Нина. – Давай, я домою посуду. Обещаю – буду осторожна. А ты пока присядь отдохни.

– Если сяду, уже не встану. Но если ты помоешь посуду, я успею замочить штаны мальчишек – они вымазались в грязи по колено, и носки у них в таком же состоянии. А у Нико вместо носков сплошные дырки. Бог знает, что он с ними такое делает каждый раз.

– Я могу их заштопать. Я привыкла… то есть я правда умею штопать и заплатку, если что, пришить.

Нина хотела сказать, что привыкла штопать папины носки и одежду, но вовремя вспомнила, что по легенде она сирота – некому ей было носки штопать.

Она заняла место Розы у раковины, постаравшись не вздрогнуть, когда сунула руки в обжигающе-горячую воду. Осталось всего несколько грязных тарелок; как только они были вымыты, вытерты и поставлены на полку, Нина сняла с раковины решетку для мытья посуды, ухватив ее краями фартука, чтобы не выскользнула из рук, и понесла во двор – хорошенько промыть и очистить от капустных листьев и цикория.