Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 49)
– Оставила надежду?
– Да. Ужасная вещь, если подумать. Чтобы такой маленький ребенок чувствовал такое невыносимое отчаяние.
Франк кивнул, и несколько минут они оба молчали.
– Время от времени в приют приезжали люди, – начала Руби, когда полузабытые воспоминания переполнили ее. – Семейные пары хотели усыновить ребенка. Они ждали в приемной, и монахини выводили им нескольких детей для знакомства. Когда я стала постарше, я спросила одну из монахинь, которая была подобрее, почему меня никогда им не показывают. Я уже успела сообразить, что я далеко не красавица, и думала, что именно это она мне и скажет. Но она сказала…
Франк взял Руби за руку, и уверенность его прикосновения, дружелюбие, исходившее от него, помогли ей продолжать.
– Она сказала, что моя мать была падшей женщиной. Шлюхой, как она сказала, хотя я знала, что мать работала горничной в отеле. Я помню ее в форме горничной, помню, как она уходила на работу. Поэтому я знала: сестра Джоан говорит неправду.
– А кто присматривал за тобой, когда мать была на работе?
– Не знаю. Я не помню никого рядом. Может быть, она оставляла меня одну. В той комнате, в которой мы жили. Но я, вероятно, каким-то образом понимала, что не должна плакать…
Она остановилась на этом, потому что не была уверена, что голос не изменит ей. Она сжала руку Франка и улыбнулась ему лучшей своей улыбкой.
– Сегодняшний детский дом далеко не идеален. Да и не бывает идеальных детских домов, – сказала она. – Но дети… мне показалось, что они вполне счастливы.
– Мне тоже так показалось.
– Ты видел их лица, когда появился рождественский дед? Вот тогда я поняла, что с ними все в порядке. Что о них заботятся.
– Как поняла?
– Они все еще верят. Все эти улыбающиеся, доверчивые лица… эти дети каким-то образом, несмотря ни на что, верят.
Беннетт появился снова в начале нового года, вошел в офис «ПУ», когда Руби уже собиралась уходить домой.
– Привет, Руби.
– Привет, – сказала она, вдруг почувствовав себя неловко, хотя и сама не понимала, откуда взялось это чувство. – Вы вернулись.
– Вернулся. Вы свободны? Пообедаем вместе?
– Нет. Я имею в виду – да, но я просто не одета подходящим образом.
– Я думал, мы можем сходить в кафе «Победа». Посмотреть, что у них есть в сегодняшнем меню.
– Я с удовольствием.
– Хорошо. Я только загляну к Качу, перед тем как идти. Это всего минута.
Когда они выходили из офиса, на улице уже потемнело, но луна в небе стояла полная и яркая, она проливала достаточно света – по крайней мере, для привыкших к затемнению глаз Руби – чтобы можно было разглядеть детали уличного ландшафта во всех подробностях.
Беннетт не повернул налево – он помедлил, глядя через плечо на руины церкви Святого Брайда, и спросил:
– Не возражаете?
– Если мы зайдем? Ничуть.
Хотя шпиль церкви высоко поднимался над ними, церковь внизу представляла собой пустое пространство. Крыши не было, она сгорела в тот же день, что и отель «Манчестер», а в нефе не осталось ничего, кроме голого, покрытого сажей камня.
– Все говорят о том, что собор Святого Павла устоял, – сказал Беннетт, когда они подошли к огороженным забором руинам, и обвел их взглядом. – Но во время Блица было уничтожено, кажется, шестнадцать реновских церквей. Вы только посмотрите сюда.
– Вы сюда приходили до бомбежек?
– Много раз. Я человек далеко не религиозный, но мне нравилась эта церковь. И это только один из примеров того, что уже было и еще будет уничтожено. Когда эта война закончится, Европа превратится в огромное кладбище.
– Но это только здание, Беннетт. Я не знаю… Я не чувствую такого уж отчаяния. Совсем другое, когда погибают люди. Столько уже погибло. Столько народу страдает и голодает.
– Я согласен. Беда в том… никто не помнит человеческих страданий прошлой войны. Я уж не говорю о том, что горе всех нас поставило на колени. И не имеет значения, что мы поклялись тогда: эта война положит конец всем войнам. И вот, пожалуйста, четверть века спустя мы снова воюем, мы все забыли. Вся скорбь смыта в небытие вместе с нашими воспоминаниями.
– Война не будет продолжаться вечно. Вы знаете это. А когда она закончится, можно будет создать новые воспоминания. Счастливые.
– Хотелось бы мне поверить в ваши слова. Хотелось бы…
– Нам пора, – сказала она, хотя ей и не хотелось прерывать его.
– Да, вы правы. Хватит мне разглагольствовать. Я приехал на мотоцикле – вы не возражаете?
– Нет, – сказала она, хотя мотоцикл немного пугал ее. В то же время ей хотелось сесть у него за спиной, обхватить его за талию, почувствовать тепло его тела.
Джимми и Мария радостно приветствовали их, а их еда – в точности такая же, как в день ее приезда в Лондон – была превосходной, как и тогда.
Руби рассказала ему о Рождестве с Тремейнами, Качем и дядей Гарри, как они разделались с тушеным кроликом и с – ужас ужасов – бузиновым вином, выпив его в честь короля, так как в винном погребе Гарри ничего другого не осталось. Беннетт признался, что никакой рождественской трапезы у него не было, и хотя сердце у нее защемило при мысли о том, что он в тот день был один и остался без обеда, она не стала выпытывать у него подробности. А потом за бутылкой кислого вина, раскопанного где-то хозяином заведения, они говорили ни о чем и обо всем понемногу, пока почти в десять часов она не увидела, что глаза Беннетта ввалились от усталости.
В доме стояла тишина, когда он привез ее к Ванессе, и ей была невыносима мысль о том, что он сейчас, вот так сразу, уйдет, поэтому она попросила его остаться немного и выпить с ней чашечку чая на кухне. Пока они сидели за чаем, а коты вертелись у них под ногами, у Руби возникло странное и совершенно ненадежное ощущение, что в мире все хорошо. Но может быть, всего лишь может быть, она почувствовала вкус будущего, жизни, которая еще может сложиться.
– Вы опять уезжаете, – сказала она наконец.
– Да. Какое-то время меня не будет.
– Но вы вернетесь к нам? Ко… мне?
Он прижал ее к себе.
– Надеюсь. Я в жизни ничего так не хотел.
– И я тоже хочу этого. Я хочу, чтобы вы были в безопасности, живой и здоровый. И свободны от тех обязательств, которые забирают вас у меня. Но вы должны знать – я понимаю, что вы должны сдержать данные вами обещания. Понимаю. Потому что, если вы их нарушите, вы перестанете быть тем человеком, которого я знаю. Человеком, которого я… – она запнулась, не в силах закончить.
Он кивнул, но не стал ничего говорить, просто заглянул ей в глаза и долго еще ничего не говорил.
– Я должен идти.
Они двинулись вверх по лестнице. Руби шла впереди на несколько шагов, но, когда они прошли всего половину пути, он взял ее за руку и нежно привлек к себе.
– Руби, – сказал он, глядя на нее потемневшими от печали глазами. Он взял ее лицо в свои большие ладони, такие теплые и нежные, и поцеловал ее так сладко, с таким томлением, что ей показалось, она сейчас непременно умрет от боли этого поцелуя.
Наконец он отстранился от нее, прикоснулся губами к ее уху:
– Не провожай меня до двери. Не оглядывайся.
И она подчинилась ему. Позволила ему пройти мимо, слушала его шаги по коридору, – щелчок замка на двери, закрывшейся за ним. И только тогда ее колени подогнулись и она опустилась на ступени лестницы, девочка, которая никогда не плакала, позволила слезам литься, пока их больше не осталось и она уже не могла плакать.
Часть четвертая
А потом мы увидели берег Франции, мы увидели поблизости танковый лихтер: на его палубе была натянута веревка, на которой сушилось белье, на лихтере вовсю гремело радио, и между взрывами мин на берегу мы слышали звуки музыки. Мы видели аэростаты заграждения, похожие на смешных игрушечных слонов, танцующих на ветру над массой кораблей, мы слышали рев невидимых за серым потолком туч самолетов. С больших кораблей на тяжелые баржи или легкие суда перегружались войска, а на берегу по коричневым дорогам, рассекавшим холмы, лязгали гусеницами наши танки, неторопливо и неостановимо продвигаясь вперед.
– 25 –
Когда Руби утром появилась на работе, все в «ПУ» стояли у приемника в главном кабинете.
– Что там? – спросила она.
– Шшшш, – проговорила Нелл. – Началось. Наши высаживаются во Франции.
Руби уронила пальто на пол и встала поближе к приемнику.
«“Началась новая фаза воздушной наступательной операции союзников”. Эти слова были вступлением к тому, что описывалось как исключительно важное предупредительное радиооповещение нашей Европейской службы, сделанное сегодня утром одним из членов штаба верховного главнокомандования Союзных экспедиционных сил. Эта новая фаза, заявил спикер, в особенности затронет людей, которые живут в двадцатипятимильной прибрежной полосе. Верховный главнокомандующий Союзных экспедиционных сил указал, что в тех случаях, когда это возможно, такие предупредительные оповещения будут выходить…»
– Эмиль, мне нужно, чтобы ты сегодня утром был в Министерстве информации, – сказал Кач. – И звони мне с новостями так часто, как это будет возможно. Может быть, нам удастся к полудню сварганить более или менее приличную статью.
– А не лучше будет опубликовать то, что уже есть? – осторожно заметил Эмиль. – Насколько больше информации может появиться к полудню?
– Я не говорю, что мы должны брать все, – сказал Кач. – Я перепишу мою редакционную статью. Скажи, что мы собирались сдавать материал в печать, как только начнется высадка, но на следующей неделе у нас будет специальный выпуск. Если удастся найти картинку, достаточно сильную для обложки, мы ее используем и привяжем к моей статье. В таком случае этот выпуск не будет казаться устаревшим, когда пойдет в продажу.