Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 22)
Его лицо было все в пыли, которая скрывала синяк под глазом, но ужасный порез на переносице был по-прежнему виден.
– Не могу поверить, – прерывающимся голосом сказала она, ее рот и горло пересохли, и звуки она издавала какие-то скрежещущие.
– Домой? – спросил он, а она вместо ответа только кивнула. Он повел ее наверх и на улицу, и хотя каждый шаг давался ей с трудом от усталости, ей каким-то образом удалось подняться по эскалатору и встретить день.
Ночью прошел снег, выбелил мостовые и крыши, и если бы не пожары, все еще бушевавшие там и здесь, ей бы понравилось увиденное.
– Собор! – вскрикнула она, вспомнив.
– Посмотрите на юг – видите? Купол на своем месте. Он выжил. И мы выжили.
Он осторожно развернул ее, и они пошли на север по тротуарам, полным людей, пробиравшихся домой в первых проблесках рассвета. Увидеть что-либо за затылками идущих впереди было невозможно, но небо высоко над ними все еще отливало красным светом пожаров. Но они уже почти дошли, потому что пересекли Манчестер-авеню и…
– Руби, – сказал Беннетт, резко остановившись и притянув ее к себе. – Ох, Руби.
И только тогда она подняла голову и увидела, что «Манчестер» исчез. На его месте теперь дымились невообразимые, неузнаваемые руины.
Часть вторая
Раннее сентябрьское утро на Оксфорд-стрит. Запах угольной пыли висит в том, что должно было бы называться кристально чистым воздухом. Только что взойдя, солнце снова осветляет невинные небеса, касается серебристых шаров и нетронутых вершин зданий. Оксфорд-стрит во всю свою длину с запада на восток пуста и напоминает отполированный бальный зал, сверкает осколками стекла. Утренний туман вдали подернут коричневым цветом дыма. Над голыми стенами магазина поднимается гарь. На этом углу, где взрыв газопровода, вызвав пожар на верхних этажах, сотворил в ночи сцену из Дантова ада, все еще чувствуется жар.
– 11 –
Погибло, погибло. Все погибло.
Колени Руби подогнулись, но Беннетт не дал ей упасть. Удержал, прижал к себе.
Вся ее одежда. Ее книги. Ее последняя баночка с арахисовым маслом. Ее камера. Ее пишущая машинка. Единственная оставшаяся фотография ее матери.
Все погибло.
А потом в нахлынувшей на нее волне паники она вспомнила о людях из отеля. Магги, обеспечивавшая завтраки в столовой и поздние ужины в убежище. Дорис со стойки регистрации. Горничная Бетси, которая жила на чердаке с другими девушками и всегда выглядела усталой. Другие постояльцы – что стало с ними?
– Мисс Саттон!
Она повернулась, увидела бросившуюся к ней Магги и без колебаний заключила ее в порывистые объятия. Теперь было неподходящее время, чтобы чтить британскую склонность к сдержанности и корректности.
– Слава богу. Я так рада. Кого-нибудь убило?
– Мне об этом неизвестно, хотя кого-то увезли в больницу.
– А что случилось?
Хорошенькое лицо Магги исказила гримаса, но она с достойной восхищения быстротой взяла себя в руки.
– Зажигательные бомбы… они загорелись на крыше, и пожар охватил все здание. Часть его обрушилась, и, как сказал дружинник из ПВО, остальное тоже придется вскоре снести. Ваша комната, мисс Саттон…
– Я знаю, – сказала Руби, прощаясь со своей последней надеждой. – Но я в порядке, и, кажется, все остальные живы. Это главное.
– Если вы подойдете к женщине из ЖВС, то сможете заполнить заявку на возмещение убытков. Она там, на углу.
– Спасибо.
Руби направилась к представительнице ЖВС, но, подойдя поближе, увидела, что женщина занята с кем-то другим. Ей казалось, лучше будет не останавливаться, поэтому она свернула за угол и пошла дальше. Решила, что пройдется немного, может быть, тогда в голове у нее прояснится и она поймет, что ей делать.
– Руби – постойте! – Конечно. Она же ушла от Беннетта. – Куда вы? – спросил он.
– На работу. Мне больше некуда.
– Половина Лондона охвачена пожарами. В офисе никого нет.
Она оступилась, услышав его слова, но не остановилась.
– Вероятно, вы правы.
Он положил руку ей на плечо, и тяжесть его руки показалась Руби странно успокаивающей. Было бы так искушающе просто остановиться, чтобы он понес ее. Он бы сделал это, если бы она попросила.
– Послушайте… послушайте меня одну минуту. У меня есть для вас место. Идемте со мной, я все устрою.
– Я устроюсь. Я смогу сама. Я умею сама заботиться о себе.
– Я это знаю. И я знаю, я могу уйти, и с вами ничего не случится. Но вам тогда придется справляться с ситуацией своими силами. Я ваш друг, и я хочу помочь. Ничего стыдного в этом нет, если вы позволите мне помочь вам. Разве нет?
Они стояли на месте уже некоторое время, но она поняла это только сейчас.
– Пожалуй. Но только до того времени, когда я найду себе приют.
Она просто проявляла благоразумие, только и всего. Только глупый или до дури гордый человек отвергнет предложение помощи. Сегодня она примет его помощь, а завтра начнет все сначала. Завтра, когда она что-нибудь поест и отдохнет, смоет с себя этот ужасный запах дыма и утрат, пропитавший волосы и одежду.
– Конечно, – сказал он. – Посмотрим, удастся ли мне найти такси. В метро мне что-то не хочется возвращаться.
Они шли на запад, пока ему не удалось остановить такси.
– Дом двадцать один на Пелхам-Кресент в Кенсингтоне, – сказал он, когда они сели в машину. – Это рядом с Фулхам-роуд.
– Куда мы едем? – спросила она, хотя это не очень ее интересовало.
– К моей тетушке. Нам обоим сейчас не помешает некоторая доза Ванессы.
– Просыпайтесь. Мы приехали, Руби. Пора.
Ее качало из стороны в сторону, и теперь она почувствовала неловкость. Она села прямо и протерла глаза.
– Мы у вашей тетушки?
– Да. Встряхнитесь. Мы выходим из машины.
Они остановились на изогнутой улице, на одной стороне которой выстроились большие белые дома, а на другой простирался не то парк, не то частный сад, отделенный от тротуара высокой кованой оградой. Беннетт расплатился с водителем, и они поднялись по короткой лестнице; Беннетт не стал утруждать себя нажатием кнопки звонка – просто открыл дверь, и они вошли внутрь.
– Она никогда не запирает дверь, – объяснил он, а потом громко крикнул: – Ванесса? Джесси? Кто-нибудь дома?
Из дальней части дома раздался голос в ответ:
– Приииивет! Иду!
Коридор, в котором они стояли, был ярким и просторным, суровость черно-белого мраморного пола смягчал длинный и довольно поношенный восточный ковер. Слева находилась гостиная, ее высокие, довольно пыльные окна были заклеены лентами и занавешены бархатными шторами темно-зеленого цвета. В комнате не было ничего нового или сколько-нибудь модного, а на обивке мебели кое-где виднелись следы нераздельного и ревностного внимания кота.
Над каминной полкой между двумя замысловатыми резными масками висел портрет, который привлек внимание Руби. На нем была изображена молодая женщина, обнаженная, если не считать стратегически расположенной кашемировой шали. Золотые волосы женщины доходили ей до бедер, а на ее красивом лице застыло озорное и загадочное выражение.
– Это моя тетушка Ванесса, – сказал Беннетт. – Хотя на самом деле она мне не тетушка. На самом деле она моя крестная. Этот портрет нарисован, когда она еще играла.
– Она была актрисой?
– Да. Ванесса Тремейн. Ее муж – сэр Николас Тремейн.
Руби с удивлением посмотрела на него.
– Я слышала про него. Он в том старом фильме играл короля Ричарда.
– «Зима тревоги нашей», да. Здесь он был больше известен своими театральными работами. Ванесса ушла из театра после рождения Виолы.
– Вы когда-нибудь видели ее на сцене?
– К сожалению, нет. Я слышал, что она была незабываемой леди Макбет. А дядюшку Ника я видел в…
– Беннетт! Мой давно потерянный Беннетт!
К ним, раскинув руки для объятия, приближалась постаревшая женщина с портрета. В стянутых в неаккуратный пучок волосах Ванессы Тремейн серебрились седые пряди, а юбка и блузка на ней были одного возраста с Руби, однако ее красота ничуть не потускнела. Она расцвела ослепительной улыбкой, предназначавшейся им обоим.