Дженнифер Робсон – Письма из Лондона (страница 12)

Стоять на тротуаре было бессмысленно, поэтому она вернулась в отель и съела свой скудный ужин – хлеб и маргарин, джем и чай, – каким ее смог порадовать кухонный персонал отеля.

– Вода из крана не течет, – объяснила Магги, – и газ тоже отключили.

– Да я и не сетую. Я не так уж и проголодалась.

– Все равно лучше поешьте. Никто не знает, когда они вернутся.

В восемь часов снова завыли сирены, и все поспешили в подвал, постояльцы и персонал сидели бок о бок в полутемном и чуть влажном убежище. Некоторые несгибаемые души пытались завести разговор с соседями, но в ответ получали только неодобрительные взгляды. Все, казалось, сосредоточились на попытках определить характер звуков, проникающих в убежище снаружи. Рев пролетающих бомбардировщиков, глухие удары упавших бомб, бесполезный лай немногочисленных зенитных орудий. То, что происходило в Ист-Энде, продолжало оставаться бедствием, которое воспринималось как нечто далекое.

И все же, думала Руби, тот простой факт, что она слышит бомбы, означает, что она не очень далеко от места их падения. В этот момент другой берег океана стал казаться ей тем местом, где она должна была бы находиться.

Сигнал отбоя тревоги прозвучал перед самым рассветом. Ей так хотелось глотка свежего воздуха, что она, поднявшись из подвала, сразу же бросилась на улицу, но и тут не нашла покоя. В воздухе висел густой зловонный дым, который царапал ей нос и горло. Она в отчаянии вынула платок из кармана и приложила к лицу, чтобы приглушить запах.

– Со стороны доков. – Один из поваров отеля, в колпаке и переднике, подошел и встал с ней рядом. – Все, что было там в складах, теперь горит. Лес, парафин, сахар, смола, спирт. Все это горит. Вот откуда запах.

Руби кивнула, в ее горле стояла такая сушь, что она не решалась заговорить.

– У меня семья там, в районе Степни, – сказал он. – Надеюсь… – Он замолчал, не договорив, отвернулся, покачивая головой, и направился к дверям отеля.

Глаза Руби жгло то ли от недосыпа, то ли от дымного воздуха, но она тронулась с места и побрела прочь. Она не знала толком, куда шла, но в комнату возвращаться не хотела. Радио у нее не было, а утренние газеты не успели бы рассказать о том, что случилось. Она должна была своими глазами увидеть, что произошло.

Через пятнадцать минут она была у Темзы в нескольких ярдах от северного края моста Саутуарк. Люди собрались у ограждения моста, вероятно, испытывая одновременно беспокойство и растерянность. К востоку, приблизительно в миле отсюда, находился мост Тауэр. Его очертания были четко видны, но все пространство за ним было загрязнено клубами маслянистого черного дыма, который, вихрясь, поднимался к небу, окрашенному в алый цвет пламенем пожаров.

Она посмотрела на людей вокруг, и ее сердце сжалось от боли. Измученные, растрепанные, они были одеты кто как – во что подвернулось под руку, когда начался налет. Один человек натянул плащ поверх пижамы. У всех на лицах она видела одно выражение: усталость, испуг, опасение за будущее, но в то же время и мрачную решимость выстоять.

Бомбардировщики вернулись следующим вечером, и следующим тоже, и так пока окончательно не помутнели воспоминания о прошлой жизни до сирен, убежищ, сна урывками. И только беспрекословная рутина работы не позволяла Руби сойти с ума. Или она убедила себя в этом. А работа день за днем требовала ее присутствия, потому что часы, проводимые в убежищах почти каждый день, крали их рабочее время, а они непременно должны были выпускать журнал в срок.

Кач не покидал офиса, а если и покидал, то только чтобы дома переодеться и принять ванну. Он был на месте, когда с первыми лучами рассвета появлялась Руби, и оставался там, когда она уходила еще до наступления вечера: он настаивал, чтобы они заканчивали пораньше и возвращались домой, прежде чем сирены затянут свой вечерний вой.

Жизнь вошла в свою утомительную рутину, вмещавшую в себя четыре или пять воздушных тревог за день, только одна из которых, казалось, заканчивалась налетом, а потом были еще упражнения на выносливость во время ночных налетов, которые могли продолжаться семь или восемь часов. Так проходили день за днем, неделя за неделей, и Руби чувствовала себя тонкой и хрупкой, как клочок папиросной бумаги.

Внешне в офисе мало что изменилось, хотя после того, как в здание через дорогу попала бомба, Кач потребовал переместить библиотеку мистера Данливи в подвал. Там их драгоценная коллекция старых номеров журналов и справочной литературы была в большей безопасности от бомб, однако ей грозило затопление в том случае, если будет повреждена проходящая поблизости линия водопровода. Последнюю мысль Руби держала при себе.

Статьи о Блице – так люди начали называть воздушные налеты[6] – стали для них с Мэри хлебом насущным, и большáя часть ее вклада была отправлена в Нью-Йорк для «Америкен». Весь мир, казалось, следил за Лондоном и требовал информации об источнике мужества, который помогает выжить горожанам.

Неделю спустя после начала бомбардировок Руби и Мэри отправились в командировку на восток в Силвертаун – городок, населенный главным образом представителями рабочего класса, втиснутый между Королевским портом Альберта и Темзой; по периметру городка расположились бензохранилища, химические заводы, сахарные заводы, газогенератор и десятки всевозможных складов, набитых легковоспламеняющимися изделиями. Одной искры было бы достаточно, чтобы вызвать в Силвертауне разрушительный пожар, а продолжительная бомбардировка люфтваффе могла бы сравнять это место с землей.

– Мне это представляется конъюнктурщиной, – возразила Руби, когда Найджел в начале недели выдал это задание. – Мы можем принести больше вреда, чем пользы.

– Туда едут журналисты со всех концов страны, – настаивал он. – А вы хотите, чтобы мы упустили эту тему, потому что она может повредить нежным чувствам какого-нибудь докера?

– Я только хотела сказать…

– Я знаю, что вы хотели сказать, – прервал ее Кач. – Но дело в том, что нам нужна эта статья. Это не подлежит обсуждению. Но вы можете написать так, чтобы никого не обидеть. Задавайте как можно меньше вопросов. Пусть люди говорят сами – вот о чем вы должны помнить. Дайте им говорить.

И они отправились в Силвертаун, прошли по разрушенным улицам городка, поговорили со всеми, кто выказывал такое желание. Кто-то отворачивался при виде Руби с блокнотом и Мэри с камерой. Некоторые срывались на слезы, не в силах говорить. Но большинство охотно, чтобы не сказать весело, отвечали на ее вопросы.

Лучшее интервью, то, которое Руби запомнила на всю жизнь, состоялось с первым человеком, которого они там увидели. Он, весь покрытый слоем мелкой серой пыли, сидел на груде обломков, прижимая к груди статуэтку стаффорширского терьера. За его спиной дымились руины нескольких скромных домов.

– Доброе утро, – сказала Руби, ощущая нервическую сухость во рту. – Меня зовут Руби Саттон, я корреспондент журнала «Пикчер Уикли». Это моя коллега Мэри Бьюканен. Извините, что беспокоим вас, но не могли бы вы поговорить с нами, если вы не возражаете? – Она затаила дыхание, уверенная, что он им откажет.

– Чего я вдруг буду возражать – вы такие хорошенькие девчата. Вона смотрите, что нам тут немчура устроила.

– Я, хмм…

– Но наши ребятки тоже им наваляли вчера вечером. Парень из противовоздушной обороны мне сам сказал сегодня утром. Полетели домой зализывать раны.

– Это точно. А здесь… это был ваш дом?

– Был. На конце улицы стоял. Мало что от него осталось.

– Но собаку вашу вы спасли.

Он опустил глаза, удивленный ее словами, но понял, что она имеет в виду – фигурку собаки в его руке.

– Ах да. Только половинка из пары. Это моей матери. Она бы взбесилась, если бы узнала, что я позволил им разбить одну.

– Если не возражаете, расскажите мне, что случилось.

– Я был в пабе, когда зазвучали сирены. И почти сразу после сирен одна за другой стали падать бомбы. И мы спрятались в их подвале, набились туда, как сардины в банку, и сидели, пока не дали отбой. Тут столько дыма было с утра. Рук перед собой не видать. Мой дом… я когда вернулся, его не было, а вместе с ним и улицы.

– Я вам так сочувствую.

– Тут рядом были соседи, милая пара такая. Не так чтобы разговорчивые, но все же дружелюбные. Она с тростью ходила, а он всегда говорил, что никогда ее не бросит. Парень из воздушной обороны сказал… он сказал, они пытались укрыться под лестницей, но дом обвалился на них, а потом пожар…

Он отвернулся, вытер глаза рукавом, и Руби поймала себя на том, что глотает слезы.

– Я себя ругал, – продолжил он, – когда так рано отправился в паб в субботу. Моя хозяйка устроила бы мне за это головомойку. А если бы я был дома, я бы укрылся в убежище на Ориентал-роуд, оно самое ближайшее. А бомба в него прямо и угодила. Всех поубивало.

– Ваша жена?.. – мягко спросила она, страшась худшего.

– Она умерла несколько лет назад. А увидела бы наш дом, так все едино тут же умерла бы на месте.

Руби встала на колени на землю, ничуть не заботясь о своих чулках.

– А вам есть куда пойти?

Он не ответил, его взгляд был устремлен в точку над ее плечами, и ей на мгновение показалось, что она зашла слишком далеко. Потом он выпрямился, расправил плечи и посмотрел ей в глаза.