Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 49)

– Отлично, – ответила она, но в ее голосе было мало энтузиазма.

Она его не простила – это было вполне очевидно. Да он и не заслуживал прощения. Просить ее остаться было безумной идеей, потому что чего он мог добиться этим? Ну, провели бы они приятный вечер, приглушили бы на несколько часов свои страхи, связанные с исчезновением Эдварда, но потом они вернулись бы в Пятьдесят первый, и их снова разъединили бы все те же неразрешимые проблемы: ее нежелание покинуть это опасное место, хотя ей определенно можно было бы подыскать что-нибудь вполне достойное, и его убежденность в том, что ее пребывание в лагере уничтожает его.

С его стороны было глупо просить ее остаться еще и потому, что он ничего не мог ей дать. И все же ему хотелось утешить ее. Защитить теми способами, которые были в его распоряжении. Он мог ей предложить так мало, что ему становилось стыдно.

Сегодня он утешит Лилли. Сегодня он попытается хоть в малой мере вернуть ее уважение. Его шансы на успех были невелики – даже меньше, чем шанс на то, что Эдвард все еще жив. Но он был готов поставить на них свою жизнь.

Какой еще выбор у него был?

– 42 –

Больший контраст, чем между кроватью, в которой Лилли предстояло спать сегодня, и той, что ждала ее в Пятьдесят первом, трудно было вообразить. Прошлой ночью она спала на узкой металлической кушетке. Ее голова покоилась на тоненькой плохо пахнувшей подушке, спала она в одежде, а грелась – накрываясь поверх прискорбно тонких казенных одеял шинелью и кителем.

А сегодня она будет спать в громадной медной кровати, в которой легко могли бы поместиться четыре или пять человек. Она подошла к ней, ощущая странную нервозность, стащила с нее бледно-розовое покрывало. Под покрывалом увидела перину, белоснежные простыни и шесть невероятно мягких пуховых подушек. Она вернула покрывало на место, аккуратно разгладила его и принялась осматривать комнату.

На стенах висели замысловатые гобелены, а сбоку от окон собрались в гармошку занавеси цвета розового перламутра, великолепные, как бальное платье. В середине самой длинной стены расположились двери, ведущие на небольшой балкон с коваными перилами и видом на английский сад внизу.

Ванная комната была не менее впечатляющей. У одной из стен стояла огромная, чуть не во всю длину стены ванна с золотистыми кранами в виде лебедей. На хромовой вешалке, излучавшей тепло, висели полотенца, украшенные гербом отеля, вышитым золотой нитью. На туалетном столике орехового дерева слева от раковины стоял букетик весенних цветов, а справа расположился ряд стеклянных пузырьков под пробками.

Лилли подошла к туалетному столику и увидела бутылочки с самыми разнообразными шампунями, эссенциями для ванн и лосьонами. Она выбрала несколько, едва сдерживая возбуждение при мысли о первой за несколько месяцев ванне. Рядом с ванной стоял небольшой позолоченный стул, на который Лилли положила кусок мыла в красочной флорентийской обертке и две бутылочки – одну с шампунем, другую с ванной эссенцией с запахом ландыша. Она повернула один кран, попробовала воду, убедилась, что та достаточно теплая, влила пахучую эссенцию.

Ванна наполнялась целую вечность, и Лилли вернулась в спальню в поисках халата. Как она и предполагала, халат нашелся в стенном шкафу, и Лилли нетерпеливо надела его, сняв пропахшую потом и грязную форму и нижнее белье. Она аккуратно сложила все это, внутрь, подальше от глаз, засунула свою комбинацию и носки и все это оставила в ногах кровати. Никаких драгоценностей на ней не было, если не считать часов, и Лилли оставила их на прикроватном столике.

Ей пришло в голову, что, хотя она и прожила бóльшую часть своей жизни среди подобной роскоши, но никогда не ценила ее по-настоящему. И не испытывала благодарности за нее.

Сейчас благодарность ее переполняла.

Лилли вернулась в ванную – емкость почти наполнилась. Сняв халат, она забралась в ванну и погрузилась по плечи в ароматную воду, потом оперлась затылком на бортик в том месте, где для этой цели на ванну повесили сложенное полотенце, и забылась в наслаждении.

Шли долгие минуты, минуты, во время которых она гнала от себя все мысли – об Эдварде, о Робби, о войне. Лилли оставила при себе только это ощущение – лежать, погруженной в чистую, горячую, ароматную воду.

Но она не смогла воспротивиться слезам, которые скопились в ее глазах и утопили ту малую долю душевного равновесия, которую она держала при себе. Робби сказал, что она должна верить, но как могла она верить, зная, что происходит с солдатами на ничьей земле? Быстрая смерть была наименее ужасным исходом для Эдварда: пуля, попавшая в голову, или снаряд, дарующий мгновенное небытие. Но что, если он был ранен и не смог позвать на помощь? Что, если он звал на помощь, а получил удар в грудь вражеским штыком?

Она плакала беззвучно, ее слезы капали в воду, а она пыталась прогнать панику и страх, обрести покой хотя бы только на одну ночь. Всего на одну.

Вода немного остыла, как бы давая ей знак, и она подняла ногу над водой, дотянулась носком до крана горячей воды, повернула его. Словно издалека услышала стук в дверь, приглушенный разговор Робби с горничной. Вероятно, снизу принесли ее саквояж.

Она, преодолевая нежелание, села, вытащила заколки из волос. Мыть голову было поздно – она могла не успеть высушить волосы до того, как они выйдут на улицу, но победило желание быть чистой с головы до ног.

Лилли встала на колени в ванне, опустила голову под воду, налила в волосы шампунь и принялась скрести кожу, пока та не начала саднить. Сполоснула волосы, потом втерла в них новую порцию шампуня, снова прополоскала, после чего неохотно поднялась, вытащила пробку из сливного отверстия.

Потом она завернула волосы в полотенце, закуталась в отельный халат, подошла к туалетному столику. Она сто лет не видела собственного отражения: в лазаретной бане зеркал не было, а Лилли редко просила ручное зеркальце, общее сокровище Бриджет и Анни.

Ее мать впала бы в отчаяние, если бы увидела дочь сейчас. По всему носу и щекам разбросаны веснушки, цвет кожи сохраняет слабые следы летнего солнца. Ее глаза немного опухли, но, к счастью, нос от пролитых слез не покраснел.

Она причесалась, полотенцем выжала из волос влагу, насколько смогла. Сплетать косу не стала, вместо этого стянула волосы узлом и закрепила сзади на шее.

Лилли открыла дверь ванной, выглянула, немного нервничая, поскольку боялась, что горничная могла оставить открытой дверь ее спальни. Дверь, к счастью, оказалась закрытой, а ее саквояж принесли в номер. Горничная еще и выложила его содержимое для удобства хозяйки. Все его содержимое.

Ее платье аккуратно висело на двери стенного шкафа. Ее нижнее белье было выглажено и положено в ногах кровати. Ее маленькая сумочка с туалетными принадлежностями – всего-то расческой и зубной щеткой – лежала на прикроватном столике рядом с ее часами и жемчужной ниткой Анни.

А коробочка Бриджет? Она лежала на другом прикроватном столике.

Если бы от смущения умирали, то Лилли тут же отошла бы в мир иной. По крайней мере, Робби не видел этой коробочки. Она схватила ее и сунула в ящик, молясь о том, чтобы не забыть ее утром.

Надела часы – они показывали четверть седьмого. Робби, наверное, не может понять, что с ней случилось. Она быстро оделась, долго возясь с пуговицами на платье, потом надела туфли. В сравнении с ботинками они показались ей тапочками.

Жемчужины были нанизаны на одну длинную нитку – слишком длинную для отложного воротника ее платья, поэтому она сделала несколько петель, и нитка неплохо украсила ее шею. Жемчужины были искусственные, поколотые и потертые, но она все равно чувствовала себя королевой. В последнюю очередь она надела кружевные перчатки, которые сто лет назад связала для нее бабушка Ги. Они прекрасно скрыли ее огрубевшие от работы руки.

Когда Лилли вошла в гостиную, Робби стоял и ждал ее.

– Вам понравилась ванна? – спросил он, явно ничуть не озабоченный ее долгим отсутствием.

– Вы же знаете, что понравилась, – ответила она. – Но я приношу извинения – я потратила слишком много времени.

– Я нисколько не возражаю. Но вы, наверное, умираете с голоду. Когда вы ели в последний раз?

– Кажется, сегодня утром. Немного кофе и хлеб.

– Давайте же поедим. Не хотите спуститься в здешний ресторан? Или предпочтете поесть в другом месте?

– Если вы не против, давайте найдем что-нибудь другое. Ресторан при отеле наверняка очень роскошный. Я бы предпочла что-нибудь поскромнее.

– Согласен, – сказал он. – К тому же было бы жаль, если бы вы не погуляли немного по Парижу. Будем надеяться, что сегодня не завоют сирены воздушной тревоги – в этом случае нам придется провести вечер в чьем-нибудь подвале.

– Я готова, но моей шинели и шапочки нет там, где я их оставила.

– Они здесь. Горничная принесла их несколько минут назад.

Он показал на оставленную приоткрытой дверь стенного шкафа у входа. Женская шинель, висевшая рядом с шинелью Робби, ничуть не походила на то замаранное грязью, забрызганное кровью, до стыда заскорузлое одеяние, которое Лилли сняла с себя меньше часа назад.

– Здешний персонал – настоящие волшебники, – сказала она, восхищаясь их работой. – И горничная вытащила мою несчастную шапочку с самого дна саквояжа. Теперь она обрела вполне приличный вид.