Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 40)
– 34 –
Перед самым Рождеством Эдвард написал Лилли письмо, в котором спрашивал, не могла бы она ненадолго заехать в Сент-Омер. К счастью, мисс Джеффрис пошла Лилли навстречу и подарила ей два полных дня, начиная с полудня 28 декабря. Это был ее первый отпуск после поступления в ЖВК почти девять месяцев назад.
Мисс Джеффрис, несмотря на свои строгие требования к женщинам под ее началом, вероятно, заметила, какой несчастной стала Лилли после артобстрела Пятьдесят первого. Скорее всего, она объяснила это себе отложенным шоком. И в самом деле, с Лилли случился своего рода шок. Слава богу, что мисс Джеффрис ничего не знала ни о душевных муках Лилли, ни об истинных причинах шока.
«Между нами все кончено, между вами и мной. Между нами все кончено…»
Слова Робби постоянно звучали в голове Лилли надгробной песней, которая убила все радости в ее жизни, которая утяжеляла каждый ее шаг, и что бы она ни делала, что бы ни думала, эти слова не смолкали. Они преследовали ее во сне и в часы бодрствования (хотя она и пыталась бороться с ними собственными словами – «это все к лучшему, ты выживешь, ты должна исполнить свой долг»), они не находили отклика в ее сердце.
Когда во второй половине дня поезд Лилли прибыл в Сент-Омер, Эдвард ждал ее на платформе. Они обнялись и долго стояли, прижавшись друг к другу, потом он закинул на плечо ее сумку и повел под дождем в крохотный и довольно обветшалый дом пансиона Сен-Бертен – лучшее, что ему удалось снять без заблаговременного бронирования.
Но комнатка Лилли была чистой и опрятной – было там даже белое льняное покрывало на узкой кровати, даже изящные подснежники (или perce-neige, как их называла хозяйка пансиона) в подставке для яйца. Но самое главное, здесь хватало горячей воды, чтобы хорошенько вымыться перед ужином.
Эдвард, хотя и сбрил усы, мало изменился с прошлого Рождества, когда она видела его в последний раз. Он, по мнению Лилли, был красивейшим из мужчин, каких ей доводилось видеть, и, вполне вероятно, самым харизматичным. Ему достаточно было улыбнуться и заглянуть собеседнику в глаза, как тот или та спешили выполнить его желание. И мадам Мерсье не стала исключением: когда она встретила их, выражение ее лица было мрачным и неуступчивым, но Эдвард взял ее за руку, поблагодарил на своем безупречном французском за гостеприимство и объявил ее дом превосходным во всех отношениях.
Потрясенная его уважительным отношением, мадам Мерсье к ужину вознаградила их огромной миской рыбного рагу и свежеиспеченным хлебом, даже принесла небольшую бутылку белого вина. После ужина они удалились в гостиную, где хозяйка растопила камин, и Лилли читала вслух отрывки из «Королевских идиллий» Теннисона, которые взяла с собой именно для этой цели. Полчаса спустя она отложила книгу, пригасила масляную лампу на каминной полке, и они начали беседу – говорили вполголоса, а их лица освещались лишь мерцающим в камине пламенем.
Начали с домашних новостей, о которых Лилли не знала ничего, потому что ни родители, ни сестры не написали ей ни слова с того времени, как она покинула Эшфорд-хаус. Их тетушка Августа умерла несколько месяцев назад, сообщил ей Эдвард, и оставила свое немалое состояние собачьему приюту в Бэттерси.
– Все состояние?
– До последнего шиллинга. Мама была в бешенстве. Ты же знаешь, как она обхаживала тетушку Августу.
– Вот без чего я вполне могу обойтись, – сказала она. – Без того, как мама всегда сердится на что-то.
– Этим объясняется этакая миленькая интерлюдия всех ее писем. Она обычно начинает с разглагольствований о том, как все подорожало в магазинах. О том, что она больше ногой не ступит в лавку мясника.
– Она совсем не понимает мира за дверями ее дома, верно?
– И никогда не понимала. Но они с папой вносят свой вклад в победу. Ты будешь рада узнать об этом. – Эдвард помолчал, в его глазах загорелись искорки. – Они вспахали луга в Камбермир-холле и засадили картошкой и всякими овощами.
– Не могу поверить.
– У них не было особого выбора. Если уж король вспахал олений парк в Виндзоре, то папа должен был последовать его примеру, иначе он бы выглядел саботажником.
– По крайней мере картошки теперь им хватит, – прокомментировала это сообщение Лилли, которой так и не удалось сдержать смех.
– За них в этом смысле можно не опасаться, да? Но довольно о наших родителях, а то у нас начнется несварение. Расскажи мне лучше о мисс Браун. Как она поживает?
– Прекрасно. Ей на этот раз дали отдохнуть на Рождество, ее первый отпуск в больнице за тысячу лет, и она смогла съездить к родителям.
– А откуда она – я забыл?
– Из Сомерсета. Ее отец – каноник Уэльского собора.
– И по-прежнему одна? – спросил Эдвард, глядя в огонь.
– Шарлотта? Конечно, одна.
– Почему ты так решила?
– Не знаю, – ответила Лилли, которую вопрос Эдварда застал врасплох. – Наверное, потому что она ни о ком таком не говорила – ни разу за все годы, что я ее знаю. И она всегда с головой в работе.
– Она собирается работать сестрой после войны?
– Наверняка не могу сказать, потому что она ничего мне не говорила на этот счет. Но я не думаю, что собирается. Она очень умелая, очень хорошо знает свое дело, но я думаю, она захочет вернуться на работу к мисс Ратбон в Ливерпуле.
– Я забыл об этом ее бунтарском периоде жизни, когда она работала на даму-политика. Она по-прежнему в больнице в Кенсингтоне?
– В больнице для душевнобольных? Да.
– Там, наверно, настоящий бедлам.
– Вовсе нет. Так она, по крайней мере, мне говорила. Там очень тихо. Многие из больных не могут говорить. Некоторые просто сидят и плачут. Некоторые вполне нормальные, пока не услышат сильного шума. Например, если громко хлопает дверь – у них тут же начинается приступ.
– Это ужасно.
– Не ужаснее, чем то, что достается тебе.
Лилли замолчала. Ей отчаянно хотелось спросить у него, но она боялась испортить их вечер вдвоем.
– Я знаю, ты не хочешь об этом говорить, но…
– Спрашивай. Я выпил достаточно вина и теперь могу отвечать без обмана.
– Каково это? Быть на передовой день за днем?
– Не хочу тебя шокировать.
– Я не думаю, что теперь меня что-то может шокировать.
– Меня происходящее не беспокоит, – сказал он так тихо, что она едва услышала его слова.
– Что? Не пойму – что? Как оно может не беспокоить?
– Я не говорю, что оно мне нравится. Ничего подобного. Но оно меня не трогает.
– Не понимаю. Правда, не понимаю.
– Я поступил в армию, потому что все вокруг поступали. Не больше. Но потом я обнаружил, что у меня неплохо получается. Ну, воевать. Я научился хорошо готовить солдат, вдохновлять их, добиваться цели. И все это во время подготовки.
Потом нас отправили во Францию, и мы попали в самую гущу. Я потерял людей при Фестюбере несколько недель спустя. А я знал их всю мою жизнь. Поначалу я не знал, справлюсь ли с этим. Не сломаюсь ли. Не опозорю ли себя перед моими людьми.
Но меня это не волновало. Ничто не волновало. Шум, запахи, еда, грязь, крысы – ничто. И сейчас не волнует. Я не нервничаю перед серьезной атакой, я хорошо сплю, могу съесть любую пищу, какую мне подадут.
Она вернулась к его словам.
– Так отчего я могу быть шокирована?
– Оттого, что меня ничто не волнует. Лилли.
– И тебя это правда никак не тронуло? – прошептала она.
– Мне было жаль Бейкера. Но меня это не погрузило в бесконечное горе. Просто еще одна смерть из многих сотен, если не тысяч, случившихся на моих глазах.
– Ах, Эдвард, – сказала Лилли, которая искала подходящие к этому случаю слова, но так и не нашла.
– И беда в том, что этот дефект где-то внутри меня. Будь я порядочным человеком, я бы писал стихи об ужасах, которые видел. Похоже, этим занимаются почти все офицеры на фронте. Но я непорядочный человек. Я неглубок и пуст, насколько может быть неглубоким и пустым человек, у которого в груди все еще бьется сердце.
– Эдвард, не…
– Вот в чем единственный настоящий ужас этой войны – осознание того, как мало в ней ужасов для меня. Я всегда знал, что появился на свет бесчувственным выродком. Я даже радовался этому, потому что легче, чем другие, переносил войну. Но теперь, – продолжал он срывающимся голосом, – теперь, когда я хочу измерить глубину моей души, я вдруг обнаруживаю, что души-то у меня и нет.
Лилли так отчаянно хотелось утешить его – она наклонилась к брату, взяла его руки в свои.
– Эдвард, посмотри на меня. Я знаю, мы всегда шутили над тем, как ты, казалось, плывешь, ни о чем не думая, по жизни, но все прекрасно понимали, что это такое.
Эдвард покачал головой, сощурился, но она гнула свое.
– Что бы ты ни говорил, мое мнение о тебе не изменится. Я считаю тебя одним из героев этой войны. Что еще, если не смелость, позволяет тебе оставаться на фронте столько лет? Мы оба знаем, ты мог бы в любой момент попросить назначить тебя на штабную должность вдали от передовой.