Дженнифер Робсон – Где-то во Франции (страница 4)
Конечно, объявление войны стало облегчением после нескольких месяцев напряженного ожидания и вопросов. И трудно было удержаться и не сочувствовать тому подъему, которым страна ответила на наступление войны. Радостные толпы, марширующие оркестры и даже поэты выражали свое восхищение войной, а кто такая была Лилли с ее сомнениями?
Не прошло и недели, как Эдвард поступил в армию. Он остался глух к протестам родителей, которые говорили, что он может безопасно переждать войну, он получил лейтенантское звание в Камберлендском батальоне Пограничного полка и был отправлен в Барроу на подготовку. Мама после прощания с ним два дня не вставала с кровати.
Лилли тоже охватил страх, но она, прощаясь с Эдвардом, изо всех сил прятала это чувство. Он и все его друзья, казалось, относились к войне как к замечательному приключению. Им она давала великолепный шанс проявить себя, действовать, закалиться в ее суровых испытаниях, стать лучше. Лилли не сомневалась, что все эти представления имеют мало отношения к действительности – впрочем, она понимала их первопричины. Чего все они успели к этому времени добиться? Они не сделали ничего, а богатства и привилегии свалились на них по праву рождения.
Она не удивилась, узнав, что Робби поступил в армию и теперь использует свои немалые таланты там. Если и существовал один-единственный человек, который знал, что делать со своей жизнью, так это был Робби. И она не встревожилась, узнав, что он во Франции – ведь он будет не сражаться на передовой, а работать в госпитале, где ему будут грозить только те опасности, которые грозят любому человеку в воюющей стране.
С ее стороны было бы безрассудством написать Робби. Ее родителей, если бы они узнали, привела бы в ужас подобная наглость с ее стороны. Робби сейчас наверняка так занят работой в госпитале, что вряд ли ему до писем от человека, которого он едва знает.
Кроме того, ей не давал покоя щепетильный вопрос: а о чем они вообще могли бы переписываться? Описание работы машинки для скатывания бинтов и ситуации неожиданного дефицита бензина вряд ли можно было назвать захватывающими темами.
Она едва знала его. Он был другом Эдварда, а не ее. Она так мало для него значила, что он в день большого приема ушел, даже не попрощавшись.
Но он был так добр с ней. В тот давнишний пасхальный уик-энд он обращался с ней не только как с умным человеком, но еще и как с равным себе, хотя это немало удивляло ее. Его слова, его уверенность в ее способностях вдохновили ее.
С помощью мисс Браун, гувернантки, найденной для нее Эдвардом, и при ее моральной поддержке Лилли посвятила себя занятиям. Она читала подряд все, что могла найти в скудной родительской библиотеке или приобрести за свои еще более скудные карманные деньги. Когда отец начал пресекать ее неподобающий интерес к его ежедневным газетам, она убедила мистера Максвелла спасать их от мусорного бачка. Уединившись в своей комнате, она читала «Таймс» и «Дейли мейл» и мечтала о путешествиях в далекие, экзотические места, описываемые на их страницах.
Ни одна из ее фантазий не сбылась. Она не отправилась в путешествие по миру. Она не поступила в университет. Она пока еще и домашние задания-то честно не выполняла, а потому перспектива поступления становилась, вероятно, совсем призрачной. Если Робби и вспоминал о ней, то, вероятно, как о неудачнице. Она от рождения получила все возможные блага и социальные преимущества, и как же она воспользовалась всем этим? Никак. Совсем никак.
И все же… он, казалось, обрадовался, увидев ее. Он приветствовал ее вопросы и ее интерес к его жизни. Определенно никакого вреда от короткого письма, в котором она спросит о его здоровье, его работе, не будет. Много времени на чтение письма у него не уйдет, и может быть, всего лишь может быть, ее письмо принесет ему капельку радости в конце долгого дня.
– 4 –
– Капитан Фрейзер?
– Да, капрал?
– Вам пришли письма из дома, сэр. Я положил их поверх других бумаг на вашем столе.
Еще одна кипа писем, помоги ему Господь. Он находился здесь всего шесть недель, а письма из дома шли нескончаемым потоком. Все доброжелательные, все блаженно несведущие о том, что на самом деле происходит во Франции и Бельгии, но ему все равно приходилось отвечать на них, пусть и через силу.
Спустя какое-то время он стал отправлять всем практически одно и то же письмо. Спасибо за добрые пожелания. Да, я довольно сильно занят, но госпиталь, в котором я работаю, превосходен и отлично оснащен. Еще раз спасибо, что не забываете меня, искренне ваш и т. д., и т. п.
Поступая в армию, он знал, что ничего хорошего не предвидится – он прочитал достаточно об оружии, применявшемся на недавних войнах, а потому ожидал только худшего. Проблема состояла в его ожиданиях и в том, как они искажались реальностью, которую он каждый день видел в палатах.
В роли военврача он знал, как исправить поврежденное, как вылечить рану, как вернуть цельность разломанному на части, даже если травмы на первый взгляд кажутся неизлечимыми. Но как он мог сражаться с невидимым врагом?
Кто-то называл этого врага газовой гангреной. Кто-то – брюшным тифом. Как бы их ни называли, эти болезни были его врагами, убивавшими пациентов одного за другим, как бы долго и тщательно ни залечивал он их раны.
После проведенных им операций нередко проходили день, неделя, две, и тут начинался жар – даже при самом незначительном ранении. Роковая и безжалостная инфекция мучительно убивала его пациентов, миллиметр за миллиметром отравляла их тела.
Чего только они не делали, чтобы избежать заражения! Они каждый день отмывали палаты от пола до потолка, сжигали полевые формы, в которых поступали к ним раненые, промывали их кожу карболовым раствором перед операцией. Они даже оборудовали специальные изоляторы для раненых с признаками жара. И все тщетно.
Он сел за стол, взял пачку писем. Одно от матери, два от коллег в Лондоне, а четвертое… почерк был незнакомый. Женский, почти каллиграфический. Он перевернул конверт и увидел адрес, вытесненный на обороте: Эшфорд-Хаус, Белгравия-сквер, Лондон.
Вот уж чего он никак не ожидал. Письмо от Лилли.
Он вскрыл конверт и быстро, слишком быстро прочитал письмо. Почему она написала ему? Из чувства долга? Или Эдвард попросил ее об этом? Или она написала ему по собственному желанию, чтобы установить с ним какую-то связь?
Он еще раз прочел письмо. Ни слова о ее женихе.
Какова бы ни была причина, она написала ему и, кажется, написала искренне, а потому он вполне может ответить ей.